Происходит нечто необъяснимое.
Рядом с Кларой мое тело предательски ноет. Я пытаюсь взять себя в руки. Мне стыдно и неловко.
В тот день, когда Штерн вернулся в школу, Клара обняла меня крепко и поцеловала, и я почувствовал, как два бугорка, незаметные под школьной формой, уперлись мне в грудь. Меня бросило в жар, в животе закрутило. Я отодвинулся, хотя хотелось прижаться сильнее. Я пытался отогнать от себя эти мысли. В самом деле, это же Клара!
Я надеялся, что это пройдет. Не проходит. Что же это такое? Не знаю, но чувствую, что нечто неправильное, то, что может помешать нашей дружбе.
Я должен это в себе искоренить, как социализм искоренил классовое неравенство.
От Галки не укрылся наш с Кларой разлад. Она снова тенью провожает меня до дома. Я не оборачиваюсь, знаю, что она идет в нескольких метрах. Пусть ходит, ее дело, лишь бы не приставала с пустыми разговорами.
Витька!
А что это она к тебе подошла? Что ей от тебя надо?
Галка снова взялась за свое? Опять проходу тебе не дает?
Хочешь, скажу, чтобы отстала? Я так скажу, что она больше никогда не подойдет.
Клара
Клара.
Не надо Муромцевой ничего говорить. Она мне не мешает. Подходит иногда на перемене, да и что с того. Болтает много, но я ее не слушаю. Когда я в своих мыслях, ничего вокруг не существует. И Муромцевой не существует.
С уважением, Виктор
Ладно, Витя, как скажешь.
Ты, если что, не стесняйся, пиши. Я мигом с ней разберусь.
А то Галка ходит и всем рассказывает, что вы гуляли. Что-то с трудом верится.
Врет она.
Так ведь?
Каково это – быть палкой в колесах? Есть люди, которым не дает покоя чужое счастье. Вместо того, чтобы искать свое, они пытаются отнять чужое. Такова Галка. Сегодня на перемене она подошла к Вите с какими-то листами. Первое, что подумалось мне: письмо! Оказалось, Галка решила показать Вите свои стихи. Стихи! Галка! Глядите-ка, новая Ахматова!
“Я знаю, ты не будешь смеяться. Я только тебе могу показать”. Привыкла давить на жалость, чтобы добиться своего.
Не привиделось ли мне? Кажется, Клара ревнует меня к Галке.
– И что это она тебе вручила?
– Стихи. Собственного сочинения.
Клара рассмеялась.
– Галка поэт? Вот умора!
Стихи и правда ужасные. Их и стихами-то назвать сложно – набор слов. Но разве можно высмеивать чужое творчество?
– Некоторые вполне ничего, – солгал я зачем-то и сделал вид, что увлеченно читаю.
Спустился к Волге, чтобы побыть в одиночестве. Всякий раз в шуме волн мне мерещится музыка – Шопена, Бетховена, Баха. Появляется чувство наполненности и душевного равновесия.
Последнее время ощущаю острую нужду в уединении. Взял с собой покрывало и книгу, но не успел расположиться, откуда ни возьмись появилась Галка.
Мысленно попросил Галку оставить меня одного, но до нее не дошло послание. Также мысленно чертыхнулся. Она села рядом и начала доставать вопросами. Пятнадцать минут, и мое терпение лопнуло. Я сказал, что мне пора, Галка тоже подскочила и вызвалась проводить меня. Еле от нее отделался.
Обещаю, что сегодня не буду думать о Кларе ни минуты. Ни секунды. Надоело. Целыми днями не идет у меня из головы, что за наваждение.
Может, ей нравится Коля? Они так оживленно разговаривали и смеялись на перемене. Коля показывал ей какие-то картинки, мне он их не показывал. Или я все себе придумал… С чего ей вообще должен кто-то нравиться? Скоро Кларе шестнадцать, она еще ни разу ни в кого не влюблялась. Да и я до недавних пор думал, что все это глу-пости.
Я и сейчас думаю, что глупости и что я глупец, но ничего не могу с собой поделать.
Я не знаю, что будет дальше. Твержу себе: “Виктор Палыч, хватит валять дурака, дружба важнее любви. Пора общаться с Кларой как прежде, иначе ты можешь ее потерять”. Но всякий раз при виде Клары мне хочется провалиться сквозь землю, слова застревают в горле, ладони потеют, и я малодушно опускаю взгляд.
И снова мысли о Кларе. Проклятье!
Таких красивых карих глаз больше ни у кого нет. Они то и дело меняют оттенок – медовые, янтарные, цвета жженого сахара – как леденцы, что бабушка делала на праздники. И очень выразительные. По ним с легкостью можно определить, в каком она состоянии. Радость и торжество, презрение, грусть… Особенно интересно ее глаза выражают злость – они становятся почти черными. Завтра я их увижу, только ради них стоит ходить в школу.
Мама снова журила меня за ужасный характер.
Но что я могу с собой поделать?
Разве в моих силах себя перекроить?
Мама желает, чтобы мой характер переменился в лучшую сторону. Чтобы я не была чересчур вспыльчива и порывиста.
