Витька!
Вот видишь, посмеялись – и будет.
Я скоро уезжаю в деревню. До сентября ты меня не увидишь.
Подумай обо всем хорошенечко.
И, главное, пиши. Обязательно пиши. Если вдруг произойдет что-то важное и если неважное.
Клара
Задача номер один – за лето выкорчевать из сердца любовь.
Бабушка напевает:
По радио романс Чайковского: “Люблю ли тебя, я не знаю, но кажется мне, что люблю”.
И куда прикажете деваться?
Певец революции Маяковский восклицал:
Вот и моя любовь к Кларе не что иное, как насмешка Бога. Как тут не стать религиозным человеком?
Сидит там, наверху, потирает руки. Думает: “Ну, Виктор, что ты на это скажешь? Человек хозяин своей жизни? Хорош хозяин, который не может приказать своему сердцу”.
И ведь не поспоришь.
Но бабушка уверена, что Бог не такой. Ее Бог – не вредный старец, глумящийся над людьми. Бабушкин Бог в людей до последнего верит и поддерживает даже самого ничтожного, выменявшего жалкую свою душонку на земное и преходящее.
Это Владимир Владимирович привнес свое, а может, спутал с кем Бога.
Нет, не Маяковский. Мне бы его громогласность, его умение приковать взгляды, сжать толпу в кулак и не разжимать, пока не прогремит последнее слово.
Последнее слово всегда остается за поэтом.
Все толки и пересуды, критика и колкости – все это мелко, удел людей маленьких, не оставляющих след в истории.
Поэт шагнул, за ним засеменила толпа. Поэт сказал – толпа повторила.
У поэта должен быть голос. У меня его нет. К чему тогда страдания?
За два месяца в деревне Клара ни разу не написала (да и я хорош, мог бы написать первым).
Настроения упаднические. Откуда во мне столько пессимизма? Пустое существование. Писать некому, уроки учить не нужно, образовалось слишком много свободного времени, которое нечем заполнить.
Я бы предпочел, чтобы мой распорядок дня оставался неизменным, чтобы ничего не менялось годами. К счастью, лето скоро закончится.
Должно быть, я единственный школьник, который тяготится свободой.
Освободился от предрассудков.
Читал Шекспира. “Мне, бедняку, все царство – книги”[28]. И в самом деле: к чему все эти романтические настроения. Книги – вот чему я посвящу свою жизнь. Да что я нашел в Кларе? Зачем возвел ее на пьедестал?
Обещал себе больше не думать о ней. Обещать легко, а на деле… “И величайшие клятвы – солома, когда горит огонь в крови”[29].
Шестнадцать лет.
“Ты не хлеб, не палка, и не нужно тебя никому”, – так говорил старый цыган Макар Чудра.
“А ты можешь научиться сделать людей счастливыми? Нет, не можешь”. И никто не может. Пора уже свыкнуться с этой мыслью.
Под впечатлением от встречи с Колей. Как меняются люди! Огорошил нас с Алеком.
– Я летом с женщиной был.
– Да ну!
– Двадцать лет, замужем.
– Врешь!
– Иначе не комсомолец.
– Вот дела… – присвистнул Алек.
– Но это в прошлом, – отрезал Коля.
– Чего так?
– Старовата.
Я решил вывести Колю на чистую воду.
– Где вы встречались?
– Где-где. То у нее, то у меня.
– Как часто?
– Пару раз в неделю.
– Что ей с тебя?
– Тебе не понять, Славинский!
– И как оно? – неуверенно уточнил Алек.
– Поживешь – узнаешь. А вот Славинский едва ли.
– Чего это?
– Ты рожден для великих дерзаний, Славинский, – съязвил Коля. Эта Колина привычка звать всех по фамилиям…
– Не по-товарищески это, – заметил Алек.
Не знаю, что там у него летом произошло, но Коля стал груб, во взгляде появилось что-то животное.
– Я понял, какие женщины мне интересны.
Коля поставил ладони к груди, изображая пышный бюст. Алек прыснул.
– К одной нашел подход – считай, ко всем.
– Глупости.
– Спорим?
– Не буду я с тобой спорить.
– Трусишь?
– Чего я трушу?
– Давно бы Кноль на свидание позвал.
– Захотел бы – позвал.
– Не хочешь, значит?
– Мы друзья.
– Раз друзья, сам позову.
– Не пойдет она с тобой никуда.
– Куда она денется?
Как захотелось мне треснуть по его самодовольной физиономии.
– Посмотрим.
