– Я видел, вы что-то шили. Вот уж не думал, что в садах вечного блаженства, где внизу текут реки, занимаются рукоделием. Так приятно на это смотреть.
– Вот, поэтому мы и шьем, – ответила Сара, рыжеватая, полнотелая девушка.
Она не называла своего имени, но Али уже знал, как ее зовут.
– Какой-то умник решил, что женщина с рукодельем услаждает мужской взор, поэтому мы гостей встречаем именно за таким занятием.
– Ты имеешь в виду, самого, – Али поднял кверху палец.
Сара пожала плечами, при этом шелковая ткань сползла с ее плеча, явив обнаженную грудь. Закрывать ее дева не стала. Али заметил по этому поводу следующее: «
– И часто у вас бывают гости? – ревниво спросил Али, стараясь не смотреть на коричневый сосок полногрудой девы.
– Ты первый и единственный.
– Ах да, как я мог забыть – чистые супруги, вечнодевственные гурии и чистые реки внизу. Можно я отведаю из этой реки. Что-то в горле пересохло.
– Голова не кружится? – заботливо спросила Сара. – Мы так тебя окружили.
– Нет. Так как насчет реки?
Одна из дев принесла полную чашу. Али с трепетом отпил из нее и разочарованно сказал:
– Это вода, – поскольку ему никто не ответил, добавил, –
Девушки зааплодировали.
– Спасибо, – сказал Али, – но я лишь передатчик. Это сказал Омар Хаям. Кстати, не здесь ли он. Я бы потолковал с ним. Насчет пития.
Девы покачали головами.
– Нет, ну ладно, – он выплеснул воду на землю. – Назар что-то говорил, будто бы вино не все время течет, набери красавица еще раз.
И, когда его просьбу выполнили, попробовал и заметил:
– Теперь, я понимаю, почему от райского вина не болит голова. Да потому что это не вино. Но что мы будем делать в такой приятной компании и без вина.
– А разве нашего общества недостаточно? – спросили девы.
– Достаточно, к чему Бога гневить. Но всегда хочется улучшить. Или как говорит, мой друг – усугубить. Ведь совершенству нет предела.
И тут взгляд его упал на знакомый предмет.
– А что это за сосуд похожий на кувшин из некрашеной глины. Кажется, он был у меня в руках, когда я вознесся сюда.
Кувшин стоял, чуть кособочась, и выглядел здесь инородным предметом. «Они
– Оно самое, – улыбнулся он и вернулся в беседку на ковры и атласные подушки. Затесался в самую гущу женских тел, которые так волновали его. Он уселся удобнее, скрестив ноги, не выпуская кувшин из рук. Но одна из девушек взяла сосуд и сама наполнила серебряную чашу.
– Спасибо, дорогая, – сказал Али.
Под прозрачной тканью ее одеяния ничего больше не было, и Али мог по достоинству оценить формы гибкого стана. На темный треугольник внизу живота он старался не смотреть.
– Как зовут тебя? – спросил он, с трудом извлекая звуки из пересохшего горла.
– Ева, – ответила девушка.
– Ева, а где же твой Адам? – пошутил Али. Шутка вышла плоской, но все засмеялись.
– Ты мой Адам, – сказал Ева, выказывая знакомство с предметом разговора.
– Ответ правильный, – заметил Али.
Он сделал несколько глотков и отдал подержать чашу девушке по имени Саида.
– Смотри, не расплескай, – предупредил он ее.
Смуглянка улыбнулась, приоткрыв ряд жемчужных зубов.
– Не из наших ли краев будешь, красавица, – спросил он, – что-то я чувствую в тебе родное.
Саида склонила голову в знак согласия.
– Я так и подумал. А вы девушки здесь еще что-то играли, пели.
– Нет, господин, мы только играли, и это тоже часть замысла.
– Ну, так спойте. Кто поет, Ева, ты?
– Нет, господин. Хорошо поет София.
Одна из девушек тут же, не дожидаясь музыкального сопровождения, запела. Али взял у Саиды чашу с вином. Голос Софии зазвучал и заставил Али забыть обо всем. Ничего не существовало кроме ее пения. Ласковая волна затопила его и наполнила сознание какими-то далекими, давно забытыми воспоминаниями. В них был легкий морозец зимнего байлаканского утра, материнский смех, запах свежеиспеченного хлеба. И что-то еще, смутно знакомое определение, которому он не мог дать. Когда голос, отзвучав умолк, Али пришел в себя и почувствовал влагу на щеках. Он вытер слезы и тяжело вздохнул.
– Ты загрустил, господин, – всполошились девушки. – Мы сейчас же развеселим тебя.
