Время раннего детства сына было плодотворнейшим для Савелия Петровича. Он быстро и успешно продвигался по крутой служебной лестнице, с каждым годом все больше и больше загружая себя работой, которая поднимает человека выше узко личных взглядов и стремлений, заставляет думать о многих тысячах людей и часто вынуждает забывать о своей квартире, жене, сыне. Воспитывая сотни и даже тысячи людей, с которыми ему приходилось сталкиваться в своей служебной практике, он просто не имел физической возможности выделить из этих тысяч своего сына и заняться с ним более глубоко и вдумчиво. Он не думал, что сын может пойти какой-то другой дорогой, не той, которой он шел сам, что он может вобрать в себя что-то враждебное его, Савелия Петровича, морали, может переоценить свои возможности, свои силы, поставить себя выше общества, которое воспитало его, и, наконец, возомнить, что, в силу этих причин, он должен пользоваться особым моральным правом в жизни. Савелий Петрович знал, что потакать капризам ребенка, искать ему всевозможнейших услад, любовно разрешать ему так называемые человеческие слабости, прощать любую вину — вредно. Но, зная это и твердя об этом другим, он делал бессознательное исключение для своей семьи: потакал Костику, разрешал и прощал ему все, не замечая, как развиваются в ребенке губительные корни себялюбия.
Воспитанием мальчика занялась мать, Софья Сергеевна. Вся жизнь ее протекала в бесконечных заботах о Костеньке. Если забот не было — сын хорошо спал, ел, пил, был весел, умно вел себя и прилежно учился, — Софья Сергеевна, по словам самого Костика, «изобретала» тревоги.
— Сегодня маме показалось, что зрачки у меня помутнели, — говорил он школьным товарищам. — Чтобы доказать обратное, выпил две порции какао.
Или:
— Маме показалось, что ночью я беспокойно ворочаюсь… В воскресенье не избежать лечебных процедур…
Недремлющее око матери караулило каждое движение сына.
— Постыдись, мой мальчик, мамочка желает тебе добра и счастья и не устанет заботиться о тебе до самой кончины! — не раз слышал Костик из уст Софьи Сергеевны.
— Савушка, умоляю тебя, не пичкай Костеньку скучными тезисами! Неужели ты думаешь, что я не сумею объяснить ему то же самое нежными, материнскими словами? Ведь они будут понятнее и во сто крат полнее.
Добрая, любящая мать, не щадя сил, воспитывала сына. В школу и из школы его возили на автомобиле. Он имел именные часы, ручки, пеналы, носил модные, красивые костюмы. Дома, в школе, на улице — родные, учителя, знакомые — наперебой твердили:
— Не ребенок, а золото!
— Софья Сергеевна, вы осчастливлены судьбой, имея такого прелестного сына!
— Сыночек, будь таким благопристойным, как Костик Павловский!
— Я бы предложила кандидатуру отличника Костика Павловского!
— Поздравляю, молодой человек, у вас прекрасное будущее!
Талантливый художник Костик, отличник Костик, милый мальчик Костик!..
Так с детства Костик дышал гибельной отравой слепого восхищения и захваливания.
…И вот сейчас, шагая рядом с Борисом, Костик растерянно говорил:
— Да, мы давно не встречались… С того злополучного вечера… Впрочем, не так давно… Как я сожалею о том, что я тогда так мерзко поступил. Я так глупо поссорился с Сашей… Но мы все-таки друзья.
«Были», — мелькнуло у Бориса, но, не желая огорчить Костика, он неопределенно подтвердил:
— Вообще-то да…
— Я никогда не думал, что мы окончательно разошлись: ведь мы дружили чуть ли не с пеленок. Бывает, что неожиданно вырвется скверное, резкое слово…
Чувствовалось, что Павловский с трудом поддерживает разговор, но было ясно, что он говорил искренне.
— Война! — вздохнул он. — Как это ужасно! Все, все пошло вверх ногами… И именно сейчас так трудно быть одному…
Костик выжидательно взглянул на Щукина.
— А почему тебе быть одному?
Павловский с благодарностью посмотрел на Бориса и остановился.
— Слушай, Боря! — воскликнул Костик. — Будь другом, окажи мне услугу…
Щукин насторожился.
— Помири меня с Сашей!
— Что ж, я не против. Я не люблю ссор… Только вот как он?..
— Ну, я думаю, он не будет против, — неуверенно произнес Павловский.
— Тогда что ж, — подумав, сказал Борис. — Пойдем со мной: я иду к Компаниец. Там будут Аркадий, Саша…
— Ну, если там будет Аркадий!.. Он же зол на меня, ты сам знаешь. Это решительно невозможно.
— Ну, полно. Там будут не только ребята, но и девушки — Соня и Женя…
— Женя? — вскрикнул Павловский, схватив Бориса за плечо. — Пойду.
ВТОРАЯ КЛЯТВА
Соня старательно перетирала белые фарфоровые чашки. Хрупкие и звонкие, с золотистыми каемками, эти чашки были единственной памятью о матери. Мать ее, суровая и торжественная на фотографии, в жизни была, по рассказам отца, веселой, задорной певуньей. Соня ее не помнила — она погибла при ликвидации кулацкой банды от руки самостийника-бандита семнадцать лет тому назад, на Житомирщине. Мать Сони была комсомолка-активистка, боец отряда ЧОНа[61].
Девушка взглянула на фотографию матери и взяла в руки нежную, точно белоснежная лилия, чашечку. В этот момент во входную дверь постучали.
— Войдите, войдите! — крикнула она.
