— Не привыкай смолоду глядеть на людей с высоты своей колокольни! — резко ответила Женя, заглушая в себе чувство жалости к Павловскому.
— Я так мучился из-за этого… Надеюсь, что ты простишь меня…
— Ты думай не обо мне, а о товарищах: простят ли тебя они?
— Для меня ты и они — одно и то же… Простила бы ты, — прошептал Павловский.
— Ты не изменился, Костик.
— Он не изменился? — вмешался в разговор Вадим. — Ого, брат! Он изменился, еще как! Полтонны спеси сбито.
Сторман с подчеркнутой фамильярностью похлопал Павловского по плечу.
— Ты все шутишь, Вадим? — невесело улыбнулся Костик.
— Да, я все шучу, а вот ты, к сожалению, не шутишь, — колко проговорил Сторман и с распростертыми объятиями пошел навстречу входящему в комнату Гречинскому. — Милая личность, курносое сокровище десятого «А»! Здравствуй, мой дорогой, здравствуй, чертяка длинный!
— Ребята, ешьте печенье! — угощала Соня, ставя на стол тарелку, полную фигурного печенья и белых обливных пряников. — Здравствуй, Левочка! Присаживайся к столу! Коля, подвинь ему стул. Женя, пересядь сюда! А ну — за работу!
— Эх, аппетита нет! — потирая руки, сокрушенно сказал Вадим. — А небось Аркадию припрятала самое вкусное: знаем мы этих влюбленных амазонок! Впрочем, многоточие, как говорит Золотарев. Коля, Левка, на вас вся надежда: девушкам лишняя сладость вредна, а Павловский предпочитает глядеть голодными глазами на Женю.
Костик пожал плечами.
— К сожалению, у меня нет аппетита.
— Вот, вот я и говорю: аппетита нет. Ну-ка — р-раз! Ну-ка — второй раз! — приговаривал Сторман, атакуя тарелку с печеньем.
Вошел Золотарев, а с ним розовощекая Шурочка.
— А я вас не только догнал, но и перегнал, — насмешливо заметил Борис.
Шурочка поздоровалась с ребятами, а Золотарев, ошеломленный присутствием Павловского, неподвижно стоял около двери. Озадаченно сдвинув густые черные брови, он хмуро поглядывал на Костика.
— Дорогой друг Семен! Не застрял ли у вас в горле ненароком проглоченный метр? — ласково осведомился у него Вадим. — Шагните три шага вперед и протяните для пожатия свою честную десницу.
Семен поздоровался с девушками, подал руку Вадиму, Борису, Коле и Гречинскому.
— Почему же вы обходите сего гениального субъекта? — указывая на Павловского, спросил Сторман.
— Мы не знакомы, — твердо выговорил Золотарев.
— Но, может быть, вновь познакомимся? — вздрогнув, спросил Костик.
— Нет!
— Семен! — прикрикнула на Золотарева Шурочка.
Лицо Костика жалко передернулось.
— Неужели все считают, что я теперь вам уже не товарищ? — спросил он, умоляюще взглянув на Бориса. — Если бы я мог жить без друзей, разве я пришел бы сюда?
— Погоди! — ободряюще шепнул Костику Борис. — Придет Саша, и я уверен, что он поймет тебя… Он не может не понять!
Скупое сочувствие, звучащее в голосе Щукина, приободрило Костика.
— Саша и Аркадий идут! — воскликнула Соня, взглянув в окно.
Костик вздрогнул. Внезапно побледнев, он торопливыми движениями застегнул все пуговицы пиджака.
«Дьявол меня дернул сунуться в это пекло! Сам напросился на унижение… — мелькали в его голове бессвязные мысли. — Меня выгонят из комнаты, как мальчишку, прочитав предварительно нотацию… А Женя! Женя, ради которой я пришел сюда. Как холодна, как безучастна! Даже взглядом не хочет меня удостоить! А Семка Золотарев — негодяй. Я ему припомню это!»
В дверь постучали.
— Жаль, печенье не успели съесть! — шутливо вздохнул Вадим.
— Входите! — крикнула Соня и покраснела.
Саша открыл дверь.
— Здравствуйте, друзья! Ого, смотри, Аркадий, — печенье, — с порога сказал он.
Глаза его встретились с растерянным взглядом Костика, и он замолчал. Разговор в комнате смолк. Саша перевел взгляд на Женю и, встретившись с ее любящими глазами, снова внимательно посмотрел на Костика.
— На покаяние пришел? — нахмурив брови, спросил, обращаясь к Павловскому, Юков. — Или как?
— Подожди, Аркадий, — властно остановил друга Саша. — Ты зачем к нам пришел, Костик?
— Да я… Меня… Я и Борис…
— Саша, Костик пришел со мною! — вмешался Щукин. — Он хочет извиниться… Он понял свою ошибку, и я думаю, что больше нет причин для ссоры.
— В самом деле ты думаешь это, Костик?
— Да, Саша! Я хочу помириться. Я виноват… Мне очень тяжело…
Пуговица, которую Павловский ожесточенно крутил, оторвалась, и он, недоуменно посмотрев на нее, сунул ее в карман.
«Как я унижаюсь! Позор!»
— Прежде чем мириться, нужно извиниться, — резко сказал Золотарев.
Шурочка схватила Семена за руку.
— С Павловским говорит Саша!
— Я хочу помириться! — громче, дрожащим голосом повторил Костик. — Извините, ребята, за мое… за мое поведение…
Он замолчал, но, овладев собой, безжалостно продолжал:
— Потому что один, без вас, я жалок, как глупая овца, отбившаяся от родного стада.
— Браво! — вскрикнул Вадим. — Вот это меткое сравнение. Хвалю тебя, Костик.
— Только не овца, а самоуверенный баран, — вполголоса заметил Золотарев.
Саша неодобрительно взглянул на Семена.
— Как тебе не стыдно, Сема! — гневно воскликнула Шурочка, дернув Золотарева за руку.
