— Ты должен поклясться, что в первом же бою убьешь двух фашистов.
— Почему именно двух? Почему же не трех, не четырех? — удивился Ваня.
— Хоть десять, хоть десять! — закричал Аркадий. — Но двух — обязательно: за себя и за меня. Ну, клялись — И он требовательно схватил Ваню за руку.
— Даю слово, Аркадий!
— Молодец! Этот должок за мной не останется. Я ведь не из тех, кто слезами умывается.
— Мы тоже плакать не собираемся, — заметил Саша Никитин.
— Вань, пора, — несмело проговорила Наташа Завязальская.
— Ну что ты, пять-десять минут в моем распоряжении, — взглянув на часы, ответил Лаврентьев.
Наташа вздохнула. Ах, Ваня, Ваня, ах вы, мальчишки! Ничего-то, ничего вы не понимаете!..
Женька Румянцева, та поняла сразу. Она оттащила Соню в угол и грозно зашептала ей на ухо:
— Их немедленно, немедленно надо оставить вдвоем! Ты догадалась? Пусть они хоть поцелуются на прощание. Тебе ясно?
— Но как?.. — Соня растерянно пожала плечами.
— Придумаем. Ну, думай!
Женька была хитра на выдумки, но на этот раз затея ее провалилась. Оставить Ваню и Наташу вдвоем не удалось, потому что Аркадий неожиданно предложил:
— Запоем, ребята, на прощание песню! Какую-нибудь такую… зажигательную!
— Потом, потом! — закричала Женька, делая Аркадию какие-то непонятные знаки.
— Нет уж, потом будет поздно, — скупо улыбнулся Ваня. — Давайте сейчас, ребята. Лева, запевай! — Лаврентьев, как дирижер, поднял руки.
— «Дан приказ ему на запад»!..
— Нет, «Каховка, Каховка»!..
— «Смело, товарищи, в ногу»!..
— «Крепка броня и танки наши быстры»!.. — раздались голоса.
Гречинский, загадочно улыбаясь, молчал.
— Запевай же! — нетерпеливо крикнул ему Аркадий.
— Солист требует аплодисментов, — смиренно заметил Сторман. — Похлопаем, а? — Вадим занес над головой Гречинского кулак.
Гречинский небрежно отстранил Вадима и, взмахнув рукой, запел глуховатым баском:
Все недоуменно переглянулись: так неожиданна была эта мирная, энергичная и веселая песня, песня всенародных праздников и весенних карнавалов. И только один Ваня Лаврентьев не удивился и не нахмурился. Он заговорщически подмигнул Гречинскому и подхватил песню звучным высоким голосом:
И тогда уже все, воодушевленные двумя веселыми певцами, заулыбались и грянули:
— Так это же боевая песня, братцы! — воскликнул Аркадий.
призывно продолжал Гречинский, в такт песни взмахивая кулаками, —
Слова припева снова подхватили все. Теперь уже вокруг не было ни одного равнодушного лица. И Наташа Завязальская, и Женя Румянцева, и Соня, и даже Костик Павловский, даже Костик, лицо которого минуту назад выражало торжественную печаль, — все, все без исключений улыбались.
Гречинский, морща лоб, что-то бубнил себе под нос: он, должно быть, забыл слова.
— Давай, давай! — нетерпеливо крикнул Аркадий.
не дожидаясь Гречинского, повел песню Борис. Лицо его горело.
Тут вдруг шагнул вперед Аркадий, он заслонил собой Бориса и не пропел, а скорее всего выкрикнул две последние строчки куплета:
Эту песню не первый год пели в Ленинской школе. К ней давно уже привыкли. И, как часто это бывает, слова песни стали мало-помалу стариться, утрачивать свой первоначальный, брызжущий задором смысл. Но все на земле имеет свойство обновляться. Настанет момент — и песня звучит уже по-иному. Так случилось и сейчас: слова старой, знакомой песни вдруг приобрели особую злободневность.
пропел Аркадий Юков, и все юноши и девушки поняли: к ним это имеет прямое отношение. А ведь раньше почти никто не вдумывался в смысл этих строчек. Поразительно обновилась песня! Она начала в эту минуту вторую жизнь, покорила и зажгла отвагой молодые, восприимчивые ко всему доброму и благородному сердца.
