Однако даже мысль о предстоящей разлуке, даже приглушенный смех за закрытой дверью, даже походы на танцы и все прочее угнетали не так тяжело, как повседневные мелкие свидетельства семейной интимности: Леонард, ждущий Лилиану у подножия лестницы и кричащий наверх: «Эй, женщина, давай пошевеливайся там!»; Лилиана, поправляющая на нем шляпу, затягивающая пряжку на жилете сзади. Обыденные моменты супружеской жизни, мельком увиденные или услышанные, которые били в самое сердце всякий раз, когда случались неожиданно для Фрэнсис. Поначалу она тотчас же разворачивалась и уходила прочь. Но ближе к концу августа вдруг поймала себя на бессмысленном желании вмешиваться и разрушать эти мгновения близости между супругами. Она изобретала какие-то мелкие домашние драмы, находила самые разные поводы – катушки ли ниток, иголки ли, книги ли, которые нужно срочно взять или вернуть, – все, все что угодно, только бы завладеть Лилианой, только бы увести ее от мужа, хотя бы на минуту.
– В чем дело? – спрашивала Лилиана, входя за ней в спальню.
– Я хотела побыть с тобой наедине.
– Ах, Фрэнсис, ну так нельзя!
Леонард иногда шел следом, заглядывал в комнату с лестничной площадки.
– О чем вы, женщины, там шепчетесь? Вы вечно шепчетесь. Мужчине определенно грозит опасность. Чего вы там замышляете, а?
Он вроде как шутит, думала Фрэнсис, но смотрит пристально.
Ей становилось все труднее не ненавидеть Леонарда. Было невыносимо думать, что он домогается Лилиану в постели, невыносимо представлять, как он залезает на нее… Фрэнсис изо всех сил старалась его избегать, а если они двое все-таки встречались – держалась с ним столь холодно и недоброжелательно, что он вскоре удалялся прочь, озадаченный. Леонард больше не застревал в кухне по вечерам, чтобы поболтать с ней; вместо этого он теперь бродил по саду, толкая перед собой косилку или поливая растения. В конце концов, разумеется, он всегда уходил к Лилиане, и иногда Фрэнсис крадучись шла следом, воображая их двоих в спальне. Она неподвижно останавливалась у подножия лестницы – либо на первой или второй ступеньке – и напряженно прислушивалась, наклонив голову набок.
Однажды мать застала ее в такой позе:
– Ты что тут делаешь, Фрэнсис?
Фрэнсис вздрогнула:
– Ничего. Просто показалось, Лилиана с Леонардом зовут меня.
Мать недоуменно нахмурилась:
– Они ведь в своей гостиной, да? Зачем ты могла им понадобиться?
– Не знаю.
– Не стоит их беспокоить. Полагаю, мистеру Барберу не терпится поскорее уехать в отпуск – побыть наедине со своей женой.
«Да, вероятно, не терпится», – мрачно подумала Фрэнсис. Потом подумала обо всех днях, которые он проведет с Лилианой, и обо всех ночах… И внезапно испытала острое желание сейчас же подняться наверх и все выложить Леонарду без обиняков. «Ты думаешь, Лилиана твоя? – скажет она. – Ты глубоко заблуждаешься! Она моя, идиот!» И тогда ситуация тотчас разрешится, верно? А если даже не разрешится, то переломится, изменится…
Но тут же она представила Лилианины глаза, полные ужаса, и ничего не сделала.
Потом наступил сентябрь, и подошло время отпуска. Днем накануне отъезда Лилиана принялась собирать чемодан. Фрэнсис немного посидела с ней, примостившись на краешке кровати, но от вида вещей, укладываемых в полосатую полость чемодана, – купальных костюмов, пляжных полотенец, Леонардова нижнего белья, – у нее болезненно сжималось сердце. Когда Лилиана потянулась мимо нее к прикроватной тумбочке, за коробочкой с запонками, Фрэнсис сказала:
– Боюсь, я тебе мешаю.
– Не уходи. – Лилиана удержала ее за руку.
– Без меня ты лучше управишься.
– Нет, постой. Пожалуйста, Фрэнсис. Мы расстаемся на целую неделю… – Она прикрыла глаза ладонью и вдруг показалась страшно утомленной: лицо осунувшееся, тусклое, безжизненное. Мгновение спустя Лилиана вся встрепенулась, словно стряхивая с себя усталость, и с улыбкой бросила звякнувшую коробочку в наполовину заполненный чемодан. – Закончу сборы позже. Лен мне поможет, в кои-то веки. Не хочу больше торчать дома. Пойдешь со мной, а?
Произошедшая в ней перемена поразила Фрэнсис.
– С тобой? Ты о чем?
– Я хочу сводить тебя кое-куда. В качестве подарка. Чтобы загладить свою вину перед тобой. Загладить вину за… за все. За то, что уезжаю в дурацкий отпуск. За то, что замужем. За то, что пристаю и требую твоей любви! Не знаю. Ты часто говоришь, что тебе надоело вечно торчать в четырех стенах, с задернутыми занавесками. Ну так пойдем со мной!
– Но… куда?
– Не скажу. Иначе испорчу сюрприз! Разве ты не любишь сюрпризы?
Нет, Фрэнсис не любила сюрпризы. Самая мысль, что люди что-то замышляют и планируют ради нее, была ей глубоко неприятна. А необходимость изображать восторг, когда сюрприз раскрывается, тяготила до чрезвычайности.
