– Ты думаешь, я и это позволю тебе за меня сделать? – холодно произнесла Лилиана. – Нет, я останусь там до конца. Я ко всему готова. Я уже сказала своим, что хочу быть там, и все. И еще… – Лицо ее слегка порозовело, и голос чуть оживился. – Еще сказала, что хочу, чтобы в суде со мной была ты. Не возражаешь? Я сказала, что хочу, чтобы со мной была ты – и никто больше.
Фрэнсис взглянула на нее:
– Прямо так и сказала? Это… это не показалось им странным?
Голос Лилианы опять зазвучал безжизненно:
– Не знаю. Теперь это не имеет значения, верно?
Да, подумала Фрэнсис, это действительно не имеет значения теперь – если они могут стоять здесь вот так, разделенные незримой ледяной стеной. Если Лилиана может смотреть на нее таким отчужденным, потухшим взглядом, словно они с ней никогда не целовались, не лежали голые вместе, не тонули в глазах друг друга… Фрэнсис хотела сказать что-нибудь, но не нашла слов. Они коротко договорились насчет следующей своей встречи и на том расстались.
Первое ноября, второе ноября – дни ползли один за другим. Фрэнсис пошла с матерью в кинематограф, но напрочь забыла фильм, едва в зале зажегся свет. Она навестила Кристину, но просидела у нее молча, не зная, о чем говорить. Дома она усердно трудилась по хозяйству, спеша привести все в порядок до начала судебного процесса, но потом осознала, что это дело гиблое. Дом буквально разваливался. Газовая колонка визгливо гудела при горении. Краска облезала с оконных рам, обнажая гнилую древесину. В судомойне начала протекать крыша; Фрэнсис поставила таз под капли, но дождевая вода расползалась темными подтеками, рисуя на потолке и стенах загадочные карты с кладами и уистлеровские[20] ноктюрны. Казалось, дом вдруг смертельно устал, как и сама Фрэнсис. Или почувствовал, что между ними все кончено: что срок действия их маленького контракта истекает. Возможно, все последнее время он просто потакал ей, терпел из вежливости.
Больше всего Фрэнсис тревожилась за мать. Что с ней станется? Как она перенесет удар? Будет ли хотя бы время объяснить ей все, в тот же день, если случится худшее? Ведь наверное, когда они с Лилианой признаются в убийстве, полицейские прямо на месте их обеих и арестуют? Возможно, мать узнает обо всем из газет! Нет, такого нельзя допустить. Ночь за ночью Фрэнсис лежала без сна, терзаясь подобными мыслями. Не так ли чувствовали себя братья, приезжая с фронта на побывку? Ноэль тогда вручил ей письмо с наказом отдать матери в случае его смерти; мать взяла письмо, спрятала куда-то и никогда больше о нем не упоминала. Фрэнсис пришло в голову оставить такого же рода записку: «Вскрыть в случае, если я не вернусь из Олд-Бейли…» Ох нет, это слишком театрально…
Потом она вспомнила про миссис Плейфер. Мысль о ней явилась как ответ на страстные молитвы. Ну конечно же, с миссис Плейфер можно будет связаться по телефону из суда, и она обо всем позаботится, доставит мать Фрэнсис в полицейский участок, разберется с газетчиками. А если в конце концов Фрэнсис приговорят к тюрьме или… или к чему похуже, миссис Плейфер, безусловно, поможет матери уладить финансовые вопросы, найти новых постояльцев. Возможно даже, она выставит дом на продажу, а мать заберет жить к себе, в «Бремар». Чем дольше Фрэнсис об этом думала, тем более вероятным казался ей такой исход дела. Да, положим, перспектива не самая радостная. Она представила мать в унизительной роли бесплатной компаньонки, читающей вслух приходские бюллетени, сматывающей клубки шерсти. Но лучше уж так, чем сидеть дома одной-одинешеньке, в мучительных раздумьях о позоре своей дочери. О господи! В уме не укладывается, что они оказались на грани такой катастрофы! Всего два месяца назад Фрэнсис была готова бросить мать, уйти из дома. Но тогда было ради чего, правда? Ради Лилианы, ради любви – но не из-за этого же дикого хаоса роковых случайностей и ошибок.
Иногда она горько плакала от сознания бесполезности, тщетности любых своих усилий. Зарывалась лицом в подушку и обхватывала себя руками, обнимая пустоту.
