Конечно, к рождеству и новому, 1812 году Сергей Васильевич отправил поздравление на Пески, в котором сообщил, что не едет в Петербург только оттого, что некому еще сдать город. И без замедления обратной почтой получил ответное. Пришло письмо и от Доброхотова. Он извещал, что снова живет у Марфы Ивановны, которая кланяется Непейцыну, и что профессор тоже кланяется и много содействовал поступлению туляка в Академию.
В январе городничий прослышал, что, заняв складами крепостные строения, провиантские чиновники сговаривают на долгую аренду каменные амбары Овчинникова и Мурзина. При встрече спросил купцов, правда ли это. Первый из них ответил:
— Так, батюшка. Оттого, что затор в льняной торговле небывалый. Многие псковские и новгородские гости обанкротились. Кто много льну закупил в тысяча восемьсот седьмом году, тот с ним и сидит.
Мурзин сказал еще яснее:
— Покудова, Сергей Васильевич, агличане с нами торговать снова не станут, хоть кому пустые анбары рады сдать. С французом дружба у нас вот где сидит. — Он хлопнул себя по красной шее. — Может, муки да круп для солдатов запасут, так скорей снова раздерутся…
Выслушав пересказ этих разговоров, дяденька подтвердил:
— Понятно, неспроста спешка с провиантским запасом. Сказывают, огромные склады в Острове, во Пскове устроили.
Прямо порохом от сей муки пахнет. Вовремя Кутузов твой на Дунае полки ослобонил.
— Ужо в Петербурге все верней разузнаю и, ежели Михайло Ларионович там, ему представлюсь, — сказал городничий.
— У тебя первое дело будет пенсию по чину схлопотать, да притом, гляди, один назад не ворочайся…
— Вам, кажись, оно не меньше моего желательно, — засмеялся Сергей Васильевич.
— Конечно, чтоб помереть спокойно, мне того не хватает, — отозвался Семен Степанович.
— Ну, коли так, то я, ей-богу, торопиться не стану.
— Э, брат, правильно Озеров в «Эдипе» сказал:
Вот и я хоть на твое счастье порадоваться надежду возымел, но сроки сии не от нас зависят. Так что прошу более не откладывать.
Городничий поцеловал дяденьку в густые еще, но вовсе белые волосы, точь-в-точь как в молодости при параде носил, но теперь уже навеки напудренные, почувствовал знакомое дорогое тепло виска под щекой, и сердце впервые сжалось страхом. Неужто и вправду неминуемая разлука близка? Да нет, нынче подряд часа полтора обходом отшагали, и, кажись, он сам больше устал и замерз.
Новый городничий Грибунин приехал в конце февраля. Бравый подполковник из раненных пять лет назад при Гейльсберге, человек веселый и не без образования. При первом визите Непейцыным он успел рассказать, что учился во французском пансионе и до чина поручика служил в гвардии, что назначен по представлению губернатора князя Шаховского, жене которого доводится сродни, наконец, вспомянул войну и прочел стихи Батюшкова:
И, сделав паузу, добавил с улыбкой:
— Хоть я там под луной не сидел, оттого что не поэт, и также, благодаря богу, трупом не остался, но плечо мне навек испортили, почему и достиг сего города…
Когда Грибунин ушел, Сергей Васильевич спросил:
— Неужто такой человек вымогать что-нибудь станет?
— Вполне допускаю, — ответил дяденька. — И ты к сему приготовься. Обдумай, что отвечать ему надлежит.
— Просто к черту слать или с объяснением? — усмехнулся городничий.
— Не донкишотствуй, — остановил Семен Степанович. — Тебе важно от города скорее освободиться, а не честности его в сем возрасте учить. Сообрази, что скажешь, дабы времени зря не тратить.
Со следующего дня начали сдачу. Обошли с реестром имущества полицейские будки, потом взялись за просмотр дел, за журналы определений. Назавтра вечером частный пристав Пухов, зайдя на квартиру Непейцына с вечерним докладом, сообщил шепотом, что в «Русский пир», где встал новый городничий, заходили провиантские чиновники и ужинали с ним изобильно и шумно. А на четвертый день сдачи, оставшись с Сергеем Васильевичем в канцелярии с глазу на глаз, Грибунин сказал:
— Ну-с, подполковник, мне служба сия ясна и понятна. Три тысячи на стол — и подписываюсь в приемке города.
Непейцын ответил вполне спокойно: