— А я трех рублей не дам, раз от города их не нажил, в чем удостоверит любой обыватель. Но могу заметить, что дотоле, пока в обязанности по всей форме не вступите, актов с провиантскими чинами подписывать вам не советую, оттого что о таких незаконных сношениях тотчас генерал-провиантмейстеру Лаба де Вивансу донесу, как он мне очень знаком и настойчиво к себе в ведомство приглашает. Со следствия, им наряженного, вам здешнюю службу начинать навряд ли стоит. Так что вступайте в обязанности поскорей и без выкупа.
Грибунин досадливо крякнул и дернул здоровым плечом:
— Так с провиантских много ли наживешь? Я ведь шестой год без места…
— А с меня и вовсе ничего, уверяю вас.
— Сие ваше последнее слово? Смотрите, я губернатору донесу, что злонамеренно чините затруднения к сдаче.
— Извольте доносить. Но и я сыщу адреса и людей повыше.
На том расстались, и Непейцын плевался до самого дома: «Вот уж истинно: «С волками жить — по-волчьи выть», пришлось взяточнику доносом угрожать!..»
Но угроза подействовала. Повидавшись с почтмейстером, о чем доложил Сергею Васильевичу верный Пухов, новый городничий подписал все ведомости сдачи-приемки, отправил рапорт губернатору и выдал Непейцыну расписку, что претензий к нему не имеет.
Следующим утром Федор поскакал в Ступино с приказом выслать обоз дровней под поклажу — предстояло очищать казенную квартиру. Началась укладка имущества и одновременно сборы Сергея Васильевича в Петербург. Наконец, в середине марта, проводив дяденьку в деревню и отправив следом последние возы, недавний городничий уже из дому Фили и Ненилы тронулся на своих в столицу.
Прощаясь, Семен Степанович сказал:
— Мне вчерась судья ответил, что, по нонешнему закону, ты пенсию в половину жалованья получить должен за свою рану и двадцать лет службы беспорочной. Не жирно, но всё сто рублей в треть в семействе не лишних.
«До чего же уверен в моем будущем! — думал в дороге Сергей Васильевич. — Будто приехал, да и пошел под венец. А может, она на меня как на жениха и смотреть не захочет? Или я, увидевши ее, раздумаю… Двадцать два года прошло, как за Мертича вышла… И окажется, что пустой надеждой с прошлого года живу…»
В Пскове пробыли два дня. Сергей Васильевич без спору дал Чернобурову просимые сто рублей и на другой день получил все необходимые для Сената бумаги, вплоть до послужного списка с записью об увольнении от должности по прошению.
С последнего ночлега в Гатчине выехали ранним утром. Хотя Непейцын очень устал от толчков тарантаса, но на рассвете этого дня проснулся раньше Кузьмы и Федора. Хотелось скорей оказаться в Петербурге, принять городское обличье и побывать на Песках. Но где пристать?
— Как думаешь, примет нас Марфа Ивановна, ежели без предупреждения свалимся? — спросил он сидевшего рядом Федора.
— Без памяти рада будет, — не раздумывая, ответил слуга.
— А дозвольте узнать, конюшня тамо какая? — обернулся Кузьма.
— Хлев большой, теплый, корову уж не держат, — так же уверенно сказал Федор. — Вон, Кузя, гляди, город показался. Как с горы видать хорошо! Колоколен сколько, а дымов-то от печек, дымов!..
Действительно, Марфа Ивановна встретила как родных, и через час устроились, будто век тут жили. Сергей Васильевич в горнице, где когда-то угощал его Назарыч, потому что Петя Доброхотов занимал комнатку Катерины Ивановны, а Федор с Кузьмой — в бывшей каморке Ермолая Саввича, который прошлый год женился и съехал. Хлев вправду пустовал и лошади тесновато, но встали в нем. Годится на несколько дней. Полагая пробыть здесь два-три месяца, Непейцын решил после отдыха отослать тройку в Ступино. По городу не поедешь в дорожном тарантасе. Тут соблюдай приличия, бери извозчика.
К обеду Сергей Васильевич знал, что Яша и Саша уже подпоручики. Старший служит в пехоте, провоевал со шведами, а теперь стоит на прусской границе, второй — артиллерист, сражался на Дунае и тоже, слава богу, жив-здоров. А Любочка замужем за тульским помещиком, и Екатерина Ивановна довольна зятем.
Когда сидели за столом, прибежал из Академии Петя, возмужавший, плохо бритый — уколол Непейцына при объятии бородой, — но бледный и тощий до крайности.
— Право, толстею! — воскликнул он, по выражению лиц угадав произведенное впечатление. — Меня Марфа Ивановна уже раскормила. А в Туле про еду и думать не мог: матушка бедная, отпускная бумага не выходила… Ах, как я рад вас видеть!
День прошел в томительном ожидании. Приказал Федору развесить парадную форму, начистить сапоги, протереть ордена. Топили баню на огороде, парились после дороги и наконец-то улеглись спать.
И вот уже дребезжат по щербатой мостовой Песков извозчичьи дрожки. Здесь точно в Луках: то кусок улицы под булыжником, то глубокие лужи на оттаявшей земле. Посреди площади церковка Рождества, и вокруг нее деревянные домики. На дощатом тротуаре стрекочут две мещанки с базарными корзинками. Они и указали небольшой серый дом Лютовой.