Когда сошлись все приглашенные, Родионов вынул из-за пазухи печатный листок и начал читать:
— «С крайнею и сокрушающей сердце каждого сына отечества печалью, сим возвещается, что неприятель сентября третьего числа вступил в Москву. Но да не унывает от сего великий народ российский. Напротив, да поклянется всяк…»
На этом «всяк» голос полковника оборвался. Он прижмурился и помотал головой, как от зубной боли. Выпил чарку и спросил:
— Ну что, господа офицеры? Выступать завтра? Аль как?
— Выступать! Выступать! — ответили все.
Поиск был опять удачным. Встречный крестьянин сказал, что французы грабят село Выровля, в десяти верстах от тракта. Казаки остались наблюдать дорогу, а Непейцын с тремя эскадронами пошел по проселку. Дезертиры из корпусов Сен-Сира и Удино, силой до двух рот, грузили телеги мукой, выгоняли из хлевов скот, резали кур и свиней. Оборонялись они упорно, так что пришлось спешить штуцерные взводы и после перестрелки атаковать одновременно конным строем и в штыки. А когда наконец обратились в бегство, обозленные драгуны порубили всех до последнего. Похоронили своих убитых, вернулись на большую дорогу и здесь заночевали в леске. Утром двинулись всей партией к Городку, под которым догнали пятьдесят крестьянских подвод, груженных овсом, под конвоем конного взвода и роты баварцев. Кавалеристы пошли наутек, а пехота сдалась без выстрела. Сколько смогли, овса насыпали в торбы и котелки, навьючили на казачьих заводных лошадей, остальное оставили подводчикам. Дождались ходивших в погоню казаков и повернули обратно, ведя сотню пленных. Из-за них да от усталости коней снова пришлось ночевать на полдороге к Невелю.
Подъехав в полдень к своей палатке, Сергей Васильевич увидел распряженный тарантас и Кузьму с осунувшимся, растерянным лицом, смотревшего на барина, прервав подмазку колеса дегтем.
— Федя! — крикнул Непейцын, и Федор выбежал из палатки; у него тоже было расстроенное, не всегдашнее лицо. — Шалье умер? — догадался Сергей Васильевич.
— И они-с… — У Федора затряслись губы.
— А еще кто?.. Дяденька?.. Так закладывай же скорее! — закричал Сергей Васильевич.
— Поздно-с, — поник Федор. — Сейчас в аккурат их хоронят. Извольте слезать, я вам все толком доложу-с.
В палатке он рассказал, как ехали не спеша, и лекарь-француз все щупал лоб раненого и говорил: «Бон, бон…» А на полдороге вдруг велел остановиться, и оказалось, что Шалье отходит. Так и привезли в Ступино уже покойника. Выслушав доклад Федора и прочитав письмо, дяденька послал верхового в Купуй с приказом копать могилу рядом с их родовыми, сказавши: «Раз Сергея Васильевича из воды тащил, то достоин тут лежать. А лекаря поселить к Моргуну и содержать по-господски».
— То все вечером сталось, — рассказывал Федор. — А четвертого дня утром, одевшись в мундире и с чубуком, вышли на большую дорогу, где для них лавочка сделана. Как завидят, сказывали тамошние, что офицер на почтовых скачет, то и машут шляпой аль рукой. Тот увидит белый крест, заслуженного офицера узнает, остановит ямщика и спросит, что, мол, вам угодно. А барин к себе закусить зовут и про новости выспрашивают. Так ехал тогда молодой офицерик из армии на Великие Луки и тем манером остановлен да спрошен. Он и ответь: «Не могу, сударь, и есть ничего, раз Москву французы заняли». А Семен-то Степанович как вскрикнет: «Быть не может!» Тут офицер достал печатный листок. Посмотрел в него дяденька ваш да и повалился на проезжего, только тот успел подхватить да людей кликнуть. Я первый от дому поспел, гляжу — они уже сникли и только раза два всхрапнули. Аксинья прибежала, давай руки им греть, Моргун, Кузьма. Понесли в дом, за лекарем-французом бросились, да что ж сделать?.. Мы с Кузьмой в тот же день обратно, чтоб вы на похороны поспели…
— Почему следом за отрядом по большой дороге не поскакал? — упрекнул Непейцын.
— Так прошлый раз вы проселками ходили, — оправдывался Федор. — Как приехали, кого ни спрошу, никто не знал, куда ушли-с…
Сергей Васильевич позволил себя раздеть, отстегнуть деревяшку, велел Федору выйти и никого не пускать в палатку. Лег на покрытое ковром сено, на котором спал, завернулся с головой в одеяло. «Не поспел на похороны. Хоть еще бы раз увидел лицо дорогое… Умер, как жил — с чувством высоким. Слава богу, без страданий… Лет сколько же?.. Семьдесят пять? Мне шесть было, а ему тридцать девять… Хоть услышал от Федора в канун смерти, как воюю, прочел в письме, что обнимаю его. Да, шестилетнему первые винные ягоды в кибитке мне дал. Потом красные сапожки, грамота по изразцам… Принес любовь и заботу вместо материнского равнодушия… Дяденька, дяденька, отец мой, друг первый, наставник добрый! Зачем не я закрыл глаза твои, не на мои руки ты повалился, услышав страшную весть…»
Уже сыграли зорю, когда Федор с фонарем вошел в палатку.
— Чего тебе? Я ж велел не входить! — грозно сказал Непейцын.
— Письмо из Петербурга. Егор Иванович прислали с нарочным.