Выехав на Ждановку, Непейцын едва узнавал знакомые места. Там, где раньше тянулся забор и стояли корпусные ворота с сидевшими около торговками, теперь высился трехэтажный желтый с белым домина, заворачивающий вторым фасадом под прямым углом от реки на место прежнего сада Коноплева. Дальше открывался еще второй, длиннющий и с колоннадой посредине, — наверно, манеж. Этот еще не оштукатурен, без окон и дверей — достраивается. А между ними оказался проезд, закрытый рогаткой с часовым. Мимо него вышел на тщательно разметенный плац, обставленный с одного боку несколькими не снесенными еще обветшалыми домиками — прежними каморами и офицерскими флигелями.
В канцелярии, в нижнем этаже каменного дома, писаря отвечали, что кадеты Тумановские, так точно, числятся и, как все прочие, сейчас в классах. Тут перед Непейцыным появился вертлявый офицерик золотушного вида, точь-в-точь памятный ему подпоручик Ваксель, и осведомился, кем приходятся господину штаб-офицеру кадеты, которых хочет видеть. Непейцын, чтобы не объясняться, назвался дядей. Раскланявшись, золотушный сказал, что его превосходительство директор корпуса разрешает родственникам видеться с кадетами только после конца занятий, и вышел, а Сергей Васильевич стал расспрашивать писарей. Ага, слава богу, Громеницкий еще служит, дает урок, а через десять минут наступит большая перемена.
Вышел на крыльцо, смотревшее на плац. Уже без крыши — должно, на дрова идет — та канцелярия, в которой видел Аракчеева на коленях перед генералом Мелиссино. Кто б думал, что так взлетит?..
Но вот, приглушенный стенами, раздался сигнал горна. Непейцын ждал, что, как бывало, на крыльцо прыснут кадеты, пусть не в красных, а в черных мундирах. Но вместо того опять за стеной раздалась команда и мерный шаг колонны. «Внутренним ходом на обед пошли, — сообразил он. — Что ж, оно лучше зимой, в непогоду. А все жалко нашей веселой толкотни, когда выбегали, строились… Но, может, учителя тоже внутренним ходом куда-то идут?» Он оглянулся. И как раз вовремя: в дверях показался Громеницкий. Но как изменился! Тощий, сгорбленный, с усталым лицом, в порыжелой шинели.
— Петр Васильевич! Неужто не признаете?
— Нет, батюшка, извините… Из прежних кадетов, что ли?.. Ах, господи! Да, никак, Непейцын — Славянин? Он? Ну, здравствуй, мой свет! — Они расцеловались — Так чего ж тут стоим? Идем ко мне щи хлебать и рассказы твои слушать, где геройствовал.
В одном из ветхих флигелей учитель занимал две комнатки, заставленные колченогой мебелью, заваленные пыльными книгами. Но скатерть оказалась чистой, а щи, поданные стряпухой, горячи и наваристы.
— Вдовею третий год, — сказал Громеницкий. — Не крепкого здоровья была моя покойница, а все дом был прибран и душа родная рядом. Ни к чему сердце не лежит, книги разобрать не могу больше года, как сюда переехал.
— Так не жениться ли вам снова?
— А ты женат? — полюбопытствовал учитель.
— Нет еще.
— Вот видишь… Не так-то оно просто, особливо в мои годы. По любви не пойдет никто, а из расчета… Не велик расчет-то. Того гляди, генерал Клейнмихель турнет, не дождав полной выслуги.
— Чем вы ему не угодили? Уж преподаете дай-то бог…
— Чем? Ему историю подавай только про полководцев, а еще лучше про одних немцев. Что Цезарь и Александр супротив ихнего Барбароссы, а пуще Фридриха Второго? А того знать не хочет, что нонче прусские лавры и для супа не идут…
— В первом корпусе тоже директором немец какой-то.
— Не то горе, Славянин, что немец. Прежний тамошний директор Ангальт тоже немцем был, но образован и к кадетам добр. А нонешний наш за всю жизнь одно сочинение высидел — рекрутскую памятку на двенадцать страниц, которую все кадеты обязаны наизусть знать. Про Клингера, который в первом корпусе, невесть что болтают — тонкого ума, филозоф, поэт, друг великого Гёте. А как до муштры и порки доходит, так нашему солдафону не уступает…
— Я вчера в тот корпус зашел, учение видел и ужаснулся…
— Ужаснешься и у нас. А ты, может, как раз служить в корпусе надумал? Ежели так, то отговаривать до хрипоты стану…
— Нет, я вас повидать заехал да еще кадетов Тумановских, по поручению родителей, в Туле знакомых. Не помните таких?
— Конечно, помню. Острые ребята и прилежные, но живется от товарищей им не сладко, особливо старшему, Якову.
— Задирист, что ли? Или собой урод?
— Ни то, ни другое. А прознали как-то бестии, что один дед у них дьячком, что ли, был, а другой будто писарем, вот и дразнят «приказной кутьей». Младший терпит, молчит, а старший горяч, бесится, дерется один против многих.
— Так неужто некому кадетам внушить, что не в дедах дело?
— У, батюшка, не при Мелиссино и Верещагине учатся! Не просвещенные офицеры у нас, а Клейнмихелевы услужники…
— Ко мне в канцелярии такой подскочил, — сказал Непейцын, — кто, зачем? Я, чтоб отстал, дядей Тумановских назвался.