Глаза проезжего грозно выкатились, он раскрыл рот, чтобы гаркнуть на дерзкого, но тут, верно, от воздуха, попавшего на больной зуб, все лицо его перекосилось, и, схватясь обеими руками за щеку, он заголосил:
— Ирод! Черт! Скотина! Не видишь, что генерал мучится? М-м-м-м… Лекаря!
Непейцын с каменным лицом посмотрел на рослого крикуна, из глаз которого вдруг потекли слезы, на лакея с разбитой губой, опасливо протянувшего барину какой-то флакон, и вышел. В коридоре ожидал его прибежавший следом квартальный Пухов.
— Ступай к лекарю, проси от моего лица тотчас прийти с зубными щипцами к проезжему генералу, — приказал городничий.
Посмотрел, как квартальный, тряся фалдами мундира, побежал по тротуару, и не спеша поковылял домой.
«Вот должность проклятая! — думал он с горечью. — Всякая проезжая скотина может наорать, ежели выше тебя чином! А все-таки надо узнать его фамилию, чин и место служения. Может, он статский, при министре внутренних дел состоит и прямой мне начальник окажется. Хотя все ухватки военные… Однако ни одного военного предмета в комнате не видел… — Раздумывая так, Сергей Васильевич дошел домой. — Явлюсь по всем правилам и узнаю у станционного смотрителя, что за гусь», — решил он и крикнул:
— Федя! Подавай тульскую и все мундирное да вели заложить дрожки.
Но не поспел переодеться, как прибежал запыхавшийся Пухов:
— Так что, ваше высокоблагородие, не идут господин Ремер, больным сказались.
— Чем же болен? — спросил Непейцын.
— Да нет, при мне в постелю завалились. «Меня, говорят, прошлый год уж один генерал за зуб свой чуть бутылкой не пришиб. Не пойду, делайте со мной что хотите».
— Ах, черт его возьми!.. Так беги к цирюльнику Гавриле, что кулачный староста, в Заречье, на Барановскую, зови его.
— Слушаюсь! — И Пухов исчез.
«Надо на случай новых оскорблений иметь свидетеля», — раздумывал, одеваясь, Сергей Васильевич.
— Беги и ты, Федя, к почтмейстеру, проси от меня сейчас прийти на почтовую станцию…
Когда, одетый в парадную форму, Непейцын поднялся на крыльцо станционного дома, на нем среди проезжих стоял цирюльник Гаврила, завертывая в тряпицу инструменты.
— Ну, спасибо, братец, — сказал Сергей Васильевич и, проходя, потрепал его по широченному, налитому силой плечу.
— У меня мигом, ваше благородие, — отозвался тот.
Теперь проезжий сидел посередь горницы на стуле и плевал кровью в таз. Подняв глаза, он уставился на ордена Непейцына.
— Что вам угодно? — спросил он, еще раз отплюнувшись.
— Так вы же приказали мне явиться по всей форме.
— Но тот без ноги был? — Опять плевок и недоверчивый взгляд.
— Она у меня механическая, приставная. Помог вам подлекарь?
— Помог… Мастер рвать… А на вас какой чин?
— Подполковник.
— Отставной?
— Нет, действительной службы и, как тяжело раненный, состою пенсионером капитула ордена святого Георгия.
— Вот что… Однако, сударь, вы службы не знаете…
— Из чего вы сие заключили?
— Хоть из того, что не именуете меня как должно.
— Так я ж не знаю, кто вы такой. Кричать на меня вы кричали, чертом, иродом и скотиной обругали, а сами не назвались.
— Я не обязан вам подорожной давать. — Плевок и еще плевок. — А вы обязаны проезжающим помощь оказывать.
— Я к вам на помощь поспешил в сюртуке, чтобы не задерживаться, и вы же меня обругали. А назваться бы вам следовало, ежели угодно, чтоб я вас по чину именовал.
— Генерал-майор Желтухин, вот кто я. Теперь знаете?
— Знаю, ваше превосходительство. А засим честь имею…
— Как! Разве я вас отпустил? — Плевок.
— Что же вам еще угодно? Присланный мною человек зуб вам вырвал, я в полной форме явился. На том мои обязанности помощи вам и вежливости вашему чину оканчиваются. А смотреть, как плюете в таз, я не обязан как штаб-офицер и инвалид.
— Подождите, я вам еще замечание сделаю: отчего пришли в прежней форме, в погончиках, а не в эполетах, которые полгода высочайшим приказом введены?
— Оттого, ваше превосходительство, что в сем уездном городе их не купить, а из Петербурга еще получить не сумел.
— Сие не ответ начальнику.
— Какой же вы мне начальник, ваше превосходительство?
— Я генерал.
— Про то слышал, но мне неизвестно, какое место занимаете.
— А вот я в Петербурге подам на вас жалобу за дерзость!
— Кому угодно-с. Но я отвечу, что вы за оказанную вам помощь и представление по всей форме изругали меня без вины.
— С виной! С виной! Врете-с, с виной!
— Честь имею, — опять поклонился Сергей Васильевич и вышел.
За дверью стояли Нефедьев в мундире и смотритель почтовой станции с подорожной в руках. Заглянув в нее, Непейцын прочел: «Командир 2-й бригады 20-й пехотной дивизии генерал-майор Желтухин 1-й». Подумаешь, персона!..
Он взял под руку бледного почтмейстера:
— Простите, Иван Макарьевич, что потревожил, но хотел свидетеля иметь хоть за дверью, ежели, как давеча, браниться начнет. Однако обошлось одной пикировкой. Идемте отсюда.
— Нет, батюшка, теперь моя очередь. Ведь он и за мной присылал… — Почтмейстер шагнул к двери и сказал смотрителю: — Давай подорожную да вели закладывать… Ну, господи благослови…