— Вот то-то, — кивнул Семен Степанович и, помолчав, предложил: — А не сходить ли нам для вразумления в Троицкий собор к вечерне? Служат там благолепно и хор прекрасный…
Когда в толпе богомольцев спустились с высокого соборного крыльца, Семен Степанович взял племянника за локоть:
— Пойдем к Нижним решеткам. Там вид на реку больно хорош. Посидим.
На пологом лугу, покрытом одуванчиками, откуда открывалось живописное Запсковье, на одинокой скамейке спиной к ним сидела сгорбленная фигурка. Ветер шевелил седые волосы. Старомодная шляпа лежала рядом. Услышав приглушенные травой шаги офицеров, старик обернулся и встал, уступая скамейку.
— Сиди, любезный, любуйся… И на троих места вполне хватит, — сказал дяденька.
А городничий не отрываясь смотрел в морщинистое лицо, на руки с большими кистями: «Неужто он?..» И вслух:
— Маркелыч?
— Он самый, сударь. А вы кто ж будете? — Выцветшие глазки напряженно всматривались. — Неужто господин Непейцын? Имя-отчество, простите-с, запамятовал…
Через минуту они сидели рядом, и Маркелыч рассказывал, что с двумя подводами имущества едет из Ковно в Петербург, куда раньше отправилась барыня Софья Дмитриевна с лакеем и горничной.
— А генерал?
— Не слыхали, значит? Генерал наш приказали вам долго жить.
— Да как же? Когда? Где?
— Два месяца тому в городе Ковне, а как да отчего, то долго рассказывать. — Маркелыч покосился на Семена Степановича.
— Говори, не бойся, при дяденьке моем, как при мне…
— Аракчеев граф его уходил…
— Да с чего же? Расскажи, сделай милость.
— А с того-с, наш генерал сказывал, что он сего графа в корпусе еще за плохую конную езду многажды жучил… Вот змей и затаил злобу, да прошлый год на смотру и давай придирки строить: лошади будто у нас в плохом теле. А дивно ли, как генерал по его же приказу дивизию в Саратове принял и по весенним дорогам в Литву через всю Россию недавно довел? Генерал наш объяснять стал, а граф ему, что, мол, меньше наживаться на фураже надобно… Нашему такое сказать?! Сам бы скорей недоел, недопил, чем от коней пользоваться. После того приказал граф спешить уланов для опроса претензий. В одном полку и сыщись смельчак, пожалуйся, что эскадронный артельные деньги в карты проиграл. Опять граф нашему генералу за сие выговаривать стал. А наш-то горяч, не стерпел. «То дело, сказал, командира сего полка. Ему надо, сделавши ревизию сумм, солдатовы слова проверить». Граф, не привыкши к возражению, закричал на генерала, ногами затопал: «Службы не знаете!» А наш опять в ответ поперечное. Вскоре граф смотрел бригаду, что раньше генерала была, будто беспорядки нашел, и заочно его бранил. Еще месяц прошел, и сам государь приехал, нашу дивизию смотреть изволил, но слова доброго не сказал генералу, хотя до того всегда отличал. А после смотра граф вызвал и будто государевы слова передал, что с одним глазом вашему превосходительству служить трудно, сие, мол, по состоянию полков государь заключает и по доброте вас в отставку отдыхать отпустит. Тут нашему и приключился удар. Только домой доехали, в гостиную вошли, я от них шляпу и перчатки примаю, и вдруг упали. Паралик, язык отнялся. Кровь пустили, да не помогло. Пролежали полгода, все хуже да хуже. Софья Дмитриевна день и ночь при них, четверть ее осталось… У ней на руках и померли… Вот-с отбыли сороковой день и едем теперь в Петербург, к тетушке ихней, к Марии Кондратьевне, бывшей моей госпоже; будут вдовицы вместе жить…
— Позволь, а разве Николай Васильевич тоже помер?
— Как же-с, четвертый год пошел…
— Где ж теперь Мария Кондратьевна живет? Всё на Литейной?
— Нет-с, они, как овдовели, на Пески переехали, насупротив церкви Рождества, дом купчихи Лютовой.
— А ты что же тут сидел, от пути отдыхал? Где телеги твои?
— Телеги на постоялом, в Завеличье. На одной шкворень в кузне меняли, завтра на заре выедем. А сюда полюбоваться пришел.
— Не надо ли денег тебе? Говори, не чинись, друзья ведь старые, — предложил Сергей Васильевич.
— Покорно благодарю, сударь, деньги у нас есть, доедем. Передать что, может, барыням моим?
— Поклон низкий передай и что сам писать к ним стану. Как домовладелки прозвище? Лютова?
— Точно так с… Уж вы напишите. А в Петербурге не будете?
— Может, и буду…
В халатах сидели за самоваром в гостиничной комнате. Федя приготовил постели, подал трубки и ушел спать на двор к Кузьме. Когда дяденька закрыл за ним двери, городничий сказал:
— Не стану я графу писать.
— Веришь старику?
— Все так и было. Мертича знал и Аркащея знаю.
— А жалеть не станешь?
— Не знаю… Спрашиваете оттого, что сами жалели, дяденька?
— Бывало, что и жалел. Но мое дело иное было.
— Может, теперь расскажете наконец, отчего ушли?