Дорогой длинною полностью

Но Насти в тёмной и душной соломенной пещере он не обнаружил. По спине пробежал мороз. Илья вылетел наружу и гаркнул на всё поле:

– Настька!!!

Настя не отозвалась, зато за спиной Ильи послышался негромкий окрик:

– Э, морэ… Ты что ж наделал-то?

Голос был мужской. Знакомый. Илья ещё не успел вспомнить, кому он принадлежит, а по хребту уже побежали мурашки. В тяжёлую со сна голову немедленно пришло самое страшное: пока он дрых, как медведь зимой, налетела по горячим следам Настькина родня, саму Настьку уже скрутили как колбасу и увезли домой, а его сейчас в лучшем случае не до смерти изобьют. А окликнули лишь для того, чтобы не бить в спину. Рука сама собой дёрнулась к голенищу, за кнутом, которого там, разумеется, не было.

В голове стучало одно: успела ли Настька хотя бы сказать, что теперь жена ему?.. Медленно, очень медленно Илья повернулся.

– Ну вот, чяво, а ты - "напугается, напугается"… - с сожалением заметил старушечий голос. - Напугаешь такого, как же! Ты на морду его взгляни! Чичас зубами грызть будет! Бедная Настька, за кого попала девочка наша, дэвлалэ… Раздался дружный взрыв смеха - и Илья где стоял, там и сел. Придя в себя, он увидел, что поодаль, у зелёного прудика, расстелен ковёр, на нём - скатёрка, на скатерти стоит их с Варькой медный самовар с продавленным боком, а вокруг него сидят и угощаются чаем из Варькиных же кружек Ефим и Колька Деруновы, их жёны (Манька немедленно подмигнула Илье) и мамаша - старая Тюля, которой и принадлежала последняя фраза. Только сейчас Илья сообразил, что окликнул его старший Дерунов.

Ничего не ответив ехидной бабке, Илья молча нырнул в стог за рубахой, кое-как натянул её, стряхнул с волос солому, перевёл дыхание и лишь после этого, выбравшись обратно, как можно спокойнее сказал:

– Тэ явэньти бахталэ, ромалэ, будь здорова, биби[67] Тюля… А… где бабы мои?

Цыгане снова покатились со смеху. Ефим мотнул лохматой головой в сторону, Илья повернулся - и увидел свою телегу, возле которой бродили распряжённые гнедые. Возле телеги стояли насупленная Варька со скрещенными на груди руками и - Настя. Илья замер, разглядывая её.

На ней не было больше её чёрного городского платья. Настя была наряжена в широкую красную юбку, сборчатый фартук в больших цветах и почти новую, лишь слегка выцветшую на спине и плечах кофту с широкими рукавами. Илья сразу понял, что Варька отдала невестке свою лучшую одежду, и кочевой наряд ничуть не портил Настю, но было это всё же… непривычно. Волосы её венчал новый синий платок, и в таборной одежде Настя казалась ещё более хрупкой, беззащитной и потерянной. Стоя у телеги, она пристально, слегка испуганно смотрела на Илью, и у него снова закружилась голова от этих глаз. Но в двух шагах на траве сидели цыгане, и Илья, подойдя, нарочито небрежно бросил:

– Настька, подай полотенце. Варька, полей мне… Настя молча полезла в телегу. Варька черпнула ковшом из жестяного ведра и с чувством вылила ледяную воду на голову брату.

– Что ж делаешь-то, чёртова кукла?.. - зашипел Илья. - Понемногу хоть!..

Почему тут Деруновы расселись? Объясни мне, в конце концов…

– Объяснять тебе, дураку?.. - в тон ему зашипела и Варька, яростно зачерпывая новый ковш. - Чего тут объяснять, когда ни мозгов, ни совести?!.

До табора Настьку довести не смог, кобель?! В копну тебе приспичило?!. Нет бы подумать, что вам ещё жить с ней! В таборе жить! У наших жить! Кто там её знает, кто поверит, что она не бог знает кто?! Кто её рубашку там увидит?!

Хочешь, чтоб твою жену потаскухой цыгане называли? Скажут: "Без свадьбы, в кустах городскую взял, чтоб с её чистой простыней не срамиться!"

– Кто скажет?! - вскинулся Илья.

– Да уж найдётся кому, не беспокойся!!! - и Варька торопливо и сердито поведала о том, как они с Манькой вчера, уже в сумерках, сложили телегу, запрягли гнедых и тронулись к стоящим на третьей версте цыганам с полной уверенностью в том, что там играется хоть какая, но свадьба, с целым табором очевидцев. До табора они, однако, не доехали.

– Хорошо, хоть туча ещё не дошла, месяц светил! В поле светло, как днём, было! Я гляжу - стог, возле стога - шаль Настькина валяется, в стогу - слышу, ворочается кто-то… Матерь божья, думаю, вот так и знала, так и чуяла, что этот поганец всякое соображение утратит! Не в таборе, а в соломе свадьбу сыграет!

Положение казалось безнадёжным. Бежать в чужой табор за свидетелями, судя по всему, было уже поздно. Стоя на дороге возле телеги и с тревогой прислушиваясь к доносящимся из стога звукам, Варька и Манька начали лихорадочно решать, что же теперь делать. Через пять минут сестра Ильи уже разводила возле стога костёр, а Манька при свете месяца со всех ног мчалась обратно в Москву за своей роднёй. Деруновы, бывшие в хороших отношениях и со Смоляковыми, и с семьёй Насти, могли спасти положение.