– "Не в голосе"… Что эти-то понимают? Не графья в ресторане, небось… Давай "Ништо в полюшке", я подтяну. Эх, Ильи нету, дали бы сейчас жару на три голоса… Эй, люди добрые, вы послушайте лучше, как Настька наша поёт! Слушайте, больше уж нигде такого не услышите, в раю разве что, и то, если кому свезёт… Настя досадливо взмахнула рукой, обрывая Варькины зазывания. Спокойно, как в хоре, взяла дыхание, - и высокая, чистая нота взлетела в меркнущее небо, где уже зажглись три еле заметные звезды. И тихо-тихо стало на дороге.
Чуть погодя мягко вступила вторым голосом Варька, и обе цыганки улыбнулись друг дружке, вспомнив одно и то же: вечер в ресторане, молчащие люди за столиками, хор, девочка-солистка с длинными, переброшенными на грудь косами… Недавно совсем было это, а кажется - сто лет прошло… Песня кончилась, и Варька, торжествующе обведя глазами слушателей, увидела, что большинство баб хлюпают носами и вытирают глаза углами платка.
– Ещё! Дорогая, миленькая, ещё спой! Уж так у тебя ладно выходит, любодорого слушать! Спой, цыганочка! - наперебой стали они упрашивать Настю.
Но Варька замахала руками:
– Завтра, люди добрые, завтра ещё придём! А сейчас вон смеркается уже, нам к шатру пора, не то Настьку муж прибьёт, он у неё - у-у-у! Зверь зверущий!
– Вот так завсегда и бывает. - убеждённо сказала необъятных размеров тётка с повязанным под обширной грудью серым передником и в разбитых лаптях, видных из-под края изорванной юбки. - Ежели жона - раскрасавица, так мужик - сущий каркадил! Для чего это так, а?
– Для порядка. - важно ответила Варька. - Для единого порядка, тётушка.
Рассуди: если сама красивая - так тебе и в мужья красавчика подавай? Не много ль радости для одной? Бог наверху - он всё видит… Давайте, кому чего не жалко, - кидайте в фартуки!
Накидали им довольно много - хотя курицы, как надеялась Варька, никто не дал. Зато принесли картошки, пшена, хлеба, а молодуха, воровато оглядываясь, вынесла из избы приличный шматок сала.
– Держи, красивая… Да прячь, прячь, а то ещё свекрухе кто нажалится… Продали бы вы мне сулемы, траванула бы я её, холеру… Да шутю, шутю, чего глаза распахнула? Бежи к своему каркадилу… Да смотрите приходите завтра!
– Ну, курицу завтра возьмём. - загадочно сказала Варька, когда они медленно шли по затянувшейся росой траве через поле к речушке.
– Как это? - удивилась Настя.
– Увидишь… У, какой туман, завтра жарко будет! Вон огонь Илья развёл, видишь? Заворачивай!
В тёмной воде реки, невидимые, бродили, плескались, тихо пофыркивали лошади. Тонкий месяц медленно всплыл над ракитником, и конские спины в воде реки казались залитыми серебром. Костёр ещё не прогорел, метался жаркими языками среди наваленного хвороста, и две высокие мужские тени стояли возле огня рядом, негромко разговаривая.
– Господи, что ж ты не уберёг… - с горечью пробормотала Варька.
Настя, идущая впереди, обернулась.
– О чём ты?
– Ни о чём. - буркнула Варька. - Может, обойдётся ещё… Но, подойдя к огню, она уже точно знала: не обойдётся. В реке рядом с гнедыми Ильи бродили две чужие лошади. Это были конь и кобыла, вороные трёхлетки-ахалтекинцы, с подобранной грудью, с сухими, словно выточенными из кости головками. Они лениво переступали в серебряной от лунного света воде, клали головы на спины друг другу, и жеребец всё порывался нежно куснуть подругу, а та жеманно отводила круп и косилась из темноты блестящим глазом.
– Ох, красота… - пробормотала Варька, перекрестившись. И тут же громко, нараспев заговорила, ускоряя шаг и кланяясь на ходу, - Доброго вам здравия, барин, на многие лета! Илья, что ж гостя на ногах держишь?
Молодой человек в распахнутой на груди косоворотке, стоящий у самой воды, добродушно рассмеялся, отошёл в сторону, похлопывая хлыстом для верховой езды по шевровому сапогу, и Варька увидела брата, стоящего по пояс в реке возле вороных коней.
–
– Ровно бабу уговаривает… - буркнула Варька. - Илья, вылезай! Что ты там, головастиков ловить взялся среди ночи? Выходи, ужинать будем! Барин, изволите с нами кушать? Настя, сядь к огню, не то комары сожрут.
Илья остался где был - казалось, и не слышал ничего. Настя молча поклонилась гостю, подошла к костру и опустилась на смятую рогожу. Варька убежала в шатёр, загремела там посудой. Молодой человек сел на корточки у огня, внимательно посмотрел в лицо Насти. Та, подняв голову, сначала нахмурилась было, но тут же улыбнулась.
Гость был совсем молод, не старше двадцати, - рослый темноволосый юноша с широкими плечами и заметной военной выправкой. Костёр бросал мечущиеся рыжие блики на его широкое, немного татарское лицо с тонкими усиками.
– Не александровец ли, батюшка? - наугад спросила Настя. Юноша изумлённо рассмеялся:
