Народ уважительно смотрит вслед. Кузьма, забыв про лубки, зачарованно провожает пожарных глазами. А Митро уже указывает ему на торговца "моркими жителями" - стеклянными, в полмизинца, чёртиками, забавно кувыркающимися в пробирках с водой. Кузьма немедленно начинает торговаться:
– Скольки за жителя? Двадцать копеек?! Ну, знаешь, дед, - совести в тебе нету! Да я за двадцать тебе живого чёрта в ведре принесу! С хвостом и с рогами! Их под мостом на Неглинке косяки плавают, только брать умеючи надо… Ну, гривенник хочешь? Ничего не сошёл с ума! Ничего не даром! Ну, леший с тобой, - двенадцать копеек. Я у Рогожской таких же по пятаку видал! Ну, последнее слово - пятиалтынник. Всё равно без почина стоишь!
Дед оказывается сообразительным. Всего через четверть часа воплей и брани смешной чёртик перекочевывает в руки Кузьмы за пятнадцать копеек.
Кузьма, подумав, покупает ещё одного и прячет в карман со специальной целью - вечером до смерти напугать Макарьевну.
В Кадашевском переулке под ногами захлюпала вода, и Митро решительно остановился:
– Нет, не пойду дальше. Ну его, этого Рахимова с его мерином морёным, и Толчанинова тоже! Тут же сапоги охотничьи или лодку нужно!
Кузьма пожал плечами, вглядываясь в залитый водой переулок.
– Ну, коли хочешь, подожди здесь, я один сбегаю!
– Куда "сбегаешь", нужен ты там кому! - рассердился Митро. - Нет, тут надо что-то…
Он не договорил. Из-за угла послышался смех, весёлые крики, и в переулок торжественно выплыл плот - снятые со столбов ворота, на которых стояло человек пять, деловито отталкивающихся шестами. Кузьма, увидев знакомого приказчика, замахал картузом:
– Яким! Яким! Эй!
– Сей минут! - раздалось с плота. Ворота медленно, качаясь, начали разворачиваться и, подталкиваемые шестами, тронулись к Кузьме.
– Видал, что делается? - сверкая зубами, спросил Яким - рыжий, веснушчатый малый в распахнутой на груди рубахе и мокрых по колено портках, заправленных в хромовые сапоги. При каждом движении Якима из сапог выплескивалась вода.
– Ночью залило по самые по окошечки! - возбуждённо заговорил он. - Хозяин Пров Савельич в одном исподнем в лавку побежал товар спасать, нас перебудил, выражался несусветно совсем! Вона - ни проехать, ни пройтиться, вся Татарка на воротах маневрирует. В лавку за хлебом - и то хозяйский малец в лоханке поплыл. О чём в управе думают, непонятственно. Убытку-то, хосподи! Мало нам по весне было потопу, так ещё и осенью! Все погреба, все клети позаливало! Народ прямо плачет - ходу нету никакого! Наши черти уж приладились по копейке за переправу брать. Сущий водяной извоз начался!
У Калачиных будка уплыла, да с собакой, насилу выловили уже на Ордынке.
Корыто опять же чьё-то подцепили, всю улицу обплавали - никто не признаёт…
– На Татарской цыганочка на "бабе" застряла! - вспомнил кто-то.
– Цыганка? - удивился Митро. - Откуда? Из Таганки?
– Не, не московская, кажись. Заплутала в переулках-то, а вода всё выше и выше. Влезла на "бабу", юбку подобрала и сидит богородицей! Поёт на всю улицу, да хорошо так! Наши ей уж и копеек накидали!
– Надо бы послушать, ежели вправду хорошо. - задумался Митро. - Чем чёрт не шутит, пока бог спит… Солистки-то все поразбежались у нас.
Приказчики умолкли. Яким озабоченно покрутил головой:
– Ну, полезайте, не то, на ворота… А ну, черти, двое кто-нибудь слазьте, не то потонем! Опосля вернёмся за вами… Да живее, у цыганей дело, а у вас – баловство одно!
Против такого аргумента возражений не последовало, и двое парней с готовностью спрыгнули на тротуар. Митро и Кузьма перебрались на раскачивающийся плот.
– Ну - с богом, золотая рота! - под общий смех сказал Яким и оттолкнулся шестом. Плот дрогнул и пошёл по воде посреди переулка.
На Татарской вода стояла у самых подоконников. Крыши были усеяны ребятнёй. Из окон то и дело выглядывали озабоченные лица кухарок и горничных. В доме купца Никишина женский голос пронзительно распоряжался:
– Эй, Аринка, Дуняша, Мавра! Ковры сымайте, приданое наверх волоките, шалавы! Кровать уж плавает! Аграфена Парменовна в расстройстве вся!
Из окна высовывалось зарёванное лицо купеческой дочки. Снизу горничные, балансируя на снятой дубовой двери, подавали ей раскисшие подушки.
По улице двигались доски, лоханки, ворота с купеческими домочадцами, приказчиками, прислугой, торговцами и мальчишками. Невозмутимо грёб на перевёрнутой тележке старьёвщик, скрипуче выкрикивая: "Стару вещию беро-о-ом!" Кто-то плыл в лавку за провизией, кто-то спасал промокшую рухлядь, кто-то просто забавлялся.
