Жадно хлебая из миски и откусывая от огромной, посыпанной крупной солью краюхи, Данка рассказывала. Сама она из смоленских цыган, родители жили в таборе, отец менял лошадей, мать гадала. Данке лишь недавно исполнилось пятнадцать лет. Она вышла замуж этой весной, а через неделю после свадьбы схоронила мужа. Кочевала с мужниной роднёй, но в Костроме отстала от табора и вот уже пятый месяц ищет его, расспрашивая всех встречных цыган. По слухам, табор видели в Москве, но, прибыв в Первопрестольную, Данка так и не нашла своих.
– Все заставы обегала. Цыган полно, а наших нет! С ног сбилась, а время-то идёт… - Данка старательно вычищала коркой хлеба дно миски. - Может, они в Смоленске давно, так мне туда надо. Хоть бы к зиме догнать, а то по ночам уж холодно становится…
– Такая молодая - и вдова… - покачал головой Митро. - Что же снова замуж не идёшь?
– Да когда же тут,
Чего только не перевидала,
– А ночуешь где? У цыган?
– Не… У
– Мадам Аделина? - Митро нахмурился. - Ты откуда её знаешь?
– Ничего я её не знаю! Мне сказали - она комнаты сдаёт на ночь, только для девиц, мужиков не пускает. Я пришла, она говорит - живи. И денег, курица такая, не спросила! - Данка пожала плечами. - Я ей на картах погадала, короля марьяжного наобещала и денег кучу! А она мне: "Ты красавица, настоящая красавица, ты можешь иметь капитал…" - дала вот эту шаль и опять ни копейки не взяла, дура! Только сказала обязательно к вечеру вернуться.
Вроде к ней кто-то в гости должен быть, и она хочет, чтоб я этому
– Не она дура, а ты, - с досадой сказал Митро. - Я эту Аделину хорошо знаю.
Эх ты, а цыганка ещё! Кто же тебе так запросто шаль такую подарит? Чего ей, думаешь, от тебя нужно?
Данка растерянно заморгала, отложила ложку. Кузьме показалось, что Митро очень уж сурово разговаривает с ней, но вмешаться он не посмел.
– И не думай туда возвращаться! - приказал Митро. - Пойдёшь с нами.
– А чего мне у вас-то, размедовый? - неожиданно огрызнулась Данка. Глаза её стали злыми, как у уличной кошки, на скулах по-мужски дёрнулись желваки. - Мне к своим надо! Сейчас вот доем и тронусь на Крестовскую, мне сказали - там какие-то цыгане стоят. Доеду с ними до Смоленска, а там…
– Да ты не ерепенься, - усмехнулся Митро, - Лучше меня послушай. Зачем тебе в табор? К мужниной родне? До седых волос под телегой пропадать?
Дальше будешь по базарам "Валенки" голосить? Гадать?
– Что могу, тем и живу! - огрызнулась Данка. - Между прочим, я лучше всех в таборе пела! А гадать чем плохо? Ты что, изумрудный, сам не цыган, что брезгаешь, или твоя баба другим зарабатывает?
Митро не ответил. Кузьма покосился на него и осторожно спросил:
– А что ты ещё петь умеешь?
Данка исподлобья взглянула на него. Неохотно сказала:
– Ещё знаю горькую.
– Ну спой.
– А разве тут можно?
– Ничего. Потихоньку.
Данка пожала плечами. Почесала грязный подбородок, сунула в рот последний кусок хлеба и, едва проглотив, вполголоса запела:
Краем глаза Кузьма заметил, как один за другим на них оборачиваются люди из-за столиков. Двое мастеровых даже встали и, тихо ступая, подошли ближе. Хозяин за стойкой опустил газету и, подслеповато щурясь, воззрился на цыган. Половые - кто с чайником, кто с подносом, кто с горой тарелок - замирали, оборачиваясь на Данку. А та, увлёкшись, забрала ещё отчаяннее, до слезы:
"Господи… Господи…" - билось в висках Кузьмы. Подавшись вперёд, он смотрел в хмурое лицо Данки, силился поймать взгляд опущенных глаз, вслушивался в звенящий голос. Откуда только она взялась на его голову?
И где отыскала эту песню, эти слова? И как поёт, проклятая, как забирает!..
Когда Данка умолкла и, подняв глаза, выжидающе взглянула на Митро, Кузьма уже точно знал - женится на ней. Только на ней, и ни на ком больше, пусть Трофимыч хоть царицу приводит… Вокруг стола столпился весь трактир. Данка встрепенулась, протянула руку и завела:
– Люди добрые, не оставьте своей милостью бедную цыганочку…
Митро нетерпеливо оборвал её:
– Да замолчи ты! И вы все идите! Чего тут интересного? Спела - и спела!
