Гнедые фыркнули, тронули, телега закачалась, заскрипела и мягко выкатилась из ворот, которые Илья не потрудился запереть за собой. По сторонам замелькали заборы, домишки, кусты сирени и акации, вётлы с вороньими гнездами в развилках, мокрые от росы, набрякшие мальвы, колодцы, бабы с коромыслами, коровье стадо, спускающееся к дымящейся туманом реке… Лошадиные копыта мягко ступали по розовой от утренних лучей, ещё не нагревшейся пыли, поскрипывали колёса, высоко в бледном небе кричали стрижи, впереди над полем и дальним лесом медленно поднимался красный диск.
Варька привычно шла за телегой, поглядывая на встающее солнце, изредка передёргивала плечами, прогоняя остатки озноба, знала - через несколько минут от него не останется и следа. Но на Настю, внезапно вылезшую из телеги, спрыгнувшую на землю и зашагавшую рядом с ней, всё-таки прикрикнула:
– Эй, ты чего выскочила? Застудиться захотела? Иди, ложись да спи!
Мне что, я ночью выспалась, а вот вы… Настя усмехнулась. Сказала:
– Ты, по-моему, тоже не спала.
– Ну, подремала всё-таки чутку… - буркнула Варька. Помолчав, спросила:
– Дальше-то как вы собираетесь?
– Не знаю. - не сразу ответила Настя. - Не спрашивай. Поглядим.
– Знаешь, что я придумала? - Варька вдруг замедлила шаг, тронула Настю за локоть, заглянула в глаза:
– Ты вот что… Отдай её мне, а? Дашку отдай… Не думай, я её любить буду.
Я ведь… Мне… Всё равно замуж больше не попаду, а от Мотьки понести не смогла, так хоть вот Дашку… Вырастить смогу, не беспокойся. Если скажешь – уеду вместе с ней, ты про нас и не услышишь боле никогда…
– Ну, выдумала! Нет уж, не уезжай. - Настя невесело улыбнулась. - Сама видишь, что тут без тебя начинается. А Дашку я, прости, не отдам. Кабы чужое дитё было - отдала бы, наверное, а Дашку… Прости. Не могу никак.
Варька молча кивнула, отвернулась. Чуть погодя Настя взяла её за руку, потянула, вынуждая остановиться. Взяв за плечи, повернула к себе.
– Ну, что ты, ей-богу? Всё равно же ты с нами остаешься. Всё равно же они оба наши - и Гришка, и Дашка, и другие, какие будут… Наши, и всё!
Не плачь. Я же не плачу, видишь?
Варька улыбнулась ей сквозь бегущие по лицу слёзы. Обе цыганки посмотрели на далеко уползшую вперёд телегу и, не сговариваясь, прибавили шагу.
Над Москвой догорал тревожный багровый закат. Шар солнца заваливался за Новодевичий монастырь, метя ярко-алыми языками купола церквей, терялся в длинных, фиолетовых полосах низких туч. Резкий, пронизывающий ветер порывами налетал на сады Замоскворечья, ожесточённо трепал ветви деревьев, гнал по улицам листья и городской мусор. Прохожие ёжились, плотнее запахивались в душегрейки, сюртуки и летние пальто, ускоряли шаг: стояли последние дни "черёмуховых холодов".
В ресторане Осетрова было полным-полно народу. Цыганский хор тянул плясовую:
Данка сидела на своём обычном месте, в первом ряду, среди солисток, пела вместе со всеми, привычно улыбалась в зал. На ней было алое муаровое платье, которое она ещё зимой заказала себе у модистки взамен изорванного Кузьмой. Теперь это платье было её приметной чертой, оно выделяло её среди прочих солисток, предпочитавших белые и чёрные цвета, цыганки втихомолку ворчали, но Яков Васильев не возражал:
Данка стала знаменитой и теперь могла позволить себе многое. Через её плечо тянулась тяжёлая шёлковая шаль, волосы Данка подобрала в высокую причёску, открыв длинную смуглую шею, ресницы её были опущены. Она знала: все мужчины в зале смотрят сейчас на неё. Знала: стоит ей поднять глаза - и по залу пронёсется восхищённый вздох. Но успех давно перестал будоражить её. И даже, когда двери зала открывались, впуская очередного гостя, Данка больше не смотрела жадно, с ожиданием - кто там… В душе она уже чувствовала: Казимир не придёт. Никогда не придёт. Зима кончилась, весна прошла, лето навстречу катит… Временами Данка даже сомневалась: а был ли тот морозный, слепящий солнцем день, была ли драка в извозчичьем трактире, были ли чёрные, блестящие, наглые глаза, белые зубы, насмешливая улыбка, были ли брошенные на ресторанный стол тысячные билеты, был ли поцелуй в её вспотевшую от страха ладонь? Не приснилось ли ей это всё, не привиделось ли? Ведь, если хотел бы он - давно бы явился, что может помешать?
