– Кузьма! Что встал, дурак, беги за ней! Не видишь, помраченье на бабу нашло? Беги, поганец, муж ты ей, или нет?!
Кузьма не тронулся с места. Поймав взгляд Митро, он криво, неприятно усмехнулся, махнул рукой, опустился на пол и закрыл глаза.
Данка сломя голову мчалась к чёрному ходу, молясь о том, чтобы не споткнуться. Кто-то попадался ей навстречу, она слышала удивлённые возгласы, но, не отвечая и не оглядываясь, бежала всё быстрее. И вот – последний порог. Тяжёлая дверь, на которую Данка кинулась грудью, с визгом отворилась, порыв холодного ветра ударил ей в лицо, разметал волосы, сорвал шаль. И тут же - сильные мужские руки, запах водки и солёных огурцов, распахнутое пальто и хриплый шёпот:
– Ненаглядная моя… Богиня… Царица небесная… Пролётка ждёт, кони рвутся! Едем! Куда прикажешь, едем! Душу положу, всё отцово наследство тебе под ноги брошу! Однова живём!
– Прочь вези… - прошептала Данка, обхватывая Сыромятникова за шею и пряча мокрое от слёз лицо на его плече. - Сил моих нет… Пропади всё… Ничего боле не нужно, гори всё огнём, пошли мне бог смерти скорой… Устала я, Феденька, так устала, господи-и-и… За оградой дожидалась чёрная, почти невидимая в тени деревьев пролётка, чуть слышно похрапывали кони. Сыромятников поднялся со своей полубесчувственной ношей в экипаж, усадил Данку себе на колени, заботливо прикрыл её полой пальто и зычно крикнул:
– Трогай!
Лошади рванули с места. Подковы цокали, звенели по невидимой мостовой, скрипели колёса, что-то жарко, сбивчиво шептал Сыромятников, а Данка сидела запрокинув голову, смотрела на дрожащие высоко в чёрном небе звёзды и одними губами всё повторяла, повторяла без конца, в такт стучащим по мостовой копытам коней: "Прощай, Казимир… Прощай… Прощай."
Над Смоленском висела мглистая февральская ночь 1895 года. С мутного неба валил снег, пятно луны иногда успевало пробиться между тучами, и тогда снежные хлопья на миг становились чёрными. Один из узких переулочков возле конного базара был заметён по самые окна. Вереница крыш скрывалась в снежной пелене, едва темнели кресты крошечной церкви. За кладбищем побрёхивали от холода собаки. В переулке не было ни души, и только одна закутанная в шаль женская фигурка пробиралась через сугробы, прижимаясь к заборам.
Взобравшись на заваленное снегом крыльцо одного из домов, поздняя гостья долго топала мёрзлыми валенками, потом забила пяткой в дверь. Но завывание вьюги напрочь заглушало этот стук, и женщина, проваливаясь по пояс в снег, побрела к светящемуся окну.
– Гей! Откройте! Спите, что ли? Илья, Настя!
Внутри долго было тихо. Затем заскрежетала щеколда. Ломающийся мальчишеский басок пробурчал:
– Кого нелёгкая среди ночи?..
Дверь приоткрылась, в щели показалось заспанное лицо цыганёнка лет тринадцати. Он протяжно зевнул, похлопал глазами, потёр кулаком лоб - и вдруг просиял улыбкой до ушей:
– О-о-о! Тётя Варя! О,
Мама! Иди сюда, смотри, кто пришёл!
Варька устало улыбалась, снимая с себя промокшие от снега шаль и платок.
В маленьком домике поднялся переполох, застучали двери, из горницы в сени один за другим вылетали взлохмаченные мальчишки, и Варька едва успевала целовать подставленные носы и щёки.
– Уф, боже мой… Петька… Ефимка… Ванька… Да не висните вы на мне, чертенята, замучили насмерть! Илюшка, забери братьев! Где мама?
– Я здесь, Варенька, здравствуй! - Настя выбежала из-за отгораживающей угол пёстрой занавески, на ходу прихватывая платком распущенные волосы. - Как же ты пришла по такой пурге? Господи, больше года тебя не было, всё лето без тебя прокочевали! Как ты? Где была? Куда пропала так надолго?
Илья уже с ума сходить начал!
Женщины обнялись, поцеловались. Настя зажгла свечной огарок, подбросила несколько поленьев в едва горящую печь, зашарила по полкам в поисках еды.
– Настя, я есть ничего не хочу. Самовар горячий? Давай чаю. - Варька села к столу, на котором медным боком поблёскивал самовар, и в пятне света отчётливо обрисовался её неправильный профиль с сильно выступающими вперёд зубами. - Рассказывай, как вы тут. Я соскучилась - смерть! Бросила хор посреди сезона - и приехала, повидаться. Где Илья?
– Где ему быть… В кабаке, господ ублажают.
– Как его дела?
– Слава богу. Вон - полна конюшня рысаков, меняет, продаёт. Трактир - так, для баловства. Ну, хоть Дашка с Гришкой при деле, и то хорошо. Да бог с ними, ты-то как? Ты в хоре, что ли, на год застряла?
– Вестимо, где ж ещё?..
– Так рассказывай! - Настя просияла. - Как наши все? Как отец, тётя Маша?
Митро как? Ещё сына родил, наконец?
– Какое… Уж устал с женой ругаться за это. Первым Илона ему сына выдала, а потом, видать, разленилась: косяк девок одну за другой… Все здоровы, не беспокойся. Даже бабка Таня не помрёт никак, хотя каждый день грозится. Вот Макарьевна на Покров отдала богу душу. Помнишь Макарьевну-то?
