Сестра Митро, хорошенькая плясунья Алёнка, вышла замуж за сибирского золотопромышленника, проездом оказавшегося в Москве и упавшего к её ногам, и укатила с мужем в Нерчинск. Другую сестру, Любку, сосватали цыгане из Петровского парка, и она пела в "Яре". Дядя Вася окончательно спился и не появлялся не только в ресторане, но даже на Конном рынке, окончательно усевшись на шею дочери. Гашка, удачно попавшая на содержание к богатому купцу Рахимбаеву, умудрялась кормить отца, бабушку и ещё пять нищих цыганских семей, внезапно оказавшихся её роднёй. В ресторане теперь блистали дочери Стешки, дуэт брата и сестры Конаковыхмладших, причём Федька ещё и чудесно играл на гитаре, а его сестра Анфиса мастерски отплясывала "венгерку". Старшие дочери Митро тоже были прекрасными плясуньями, а сын Яшка уже был известен всей Москве как хороший гитарист и редкой красоты баритон.
– Кузьма-то где? - Илья уже все глаза проглядел, высматривая старого друга среди цыган. - Не ушёл он от тебя?
– Куда ему идти… Явится, подожди. Я его сам четвёртый день не вижу.
Пьёт где-нибудь на Сухаревке.
– А ты что же разрешаешь?
– А что мне - пороть его? Мальчишка он, что ли? Ведь тоже четвёртый десяток разменял, а ума всё нету. И из-за кого всё,
– Ни за грош пропал, понимаешь? Ни за медную копейку! Из-за потаскухи!
Из-за шалавы переулошной, чтоб ей без попа сдохнуть! Столько лет прошло, а он всё успокоиться не может. Сколько я ему баб приводил, каких цыганочек показывал… Всё не слава богу, так и живёт бобылем… А эта лахудра в "Яре" поёт! Слава богу, хоть совести хватило обратно сюда не заявляться! После Кузьмы у ней кого только не было, уж пробы ставить негде, а ещё цыганка!
Таборная ещё, чтоб ей околеть!
Илья только вздохнул. К счастью, в углу запела Настя, и Митро тут же забыл обо всём, весь подавшись вперёд и жадно вслушиваясь в песню. Это была "Не вечерняя", которую семнадцать лет назад Настя запевала в хоре. Илья тоже повернулся на голос. Настя сидела на диване рядом с отцом и Марьей Васильевной, перебирала струны маленькой "краснощёковки" с узким грифом. И не так уж громко пела она, но в комнате разом стихли все звуки.
– "Ах, да вы
Илья тут же опасливо взглянул на хоревода, и действительно, Яков Васильич нахмурился. Но ничего не сказал и чуть погодя запел сам красивым, чуть вздрагивающим баритоном:
– "Вы
– "Тройку
Слушая песню, Илья думал о том, что эту "Не вечернюю" в цыганских хорах кто только не пел. Он сам слышал её сто раз от разных певиц. И ведь неплохо пели. Но так, как Настька, не выводила ни одна. Кто ещё мог вести мелодию так тихо и вместе с тем сильно, так нежно и чисто, будто не песня это, а капли росы на степной траве, будто не цыганка поёт, а ветер гуляет в озёрных камышах, жаворонок заливается где-то под облаками…
Откуда только это в ней? И не ушло, не погасло за столько лет. И по цыганам видно, что певицы лучше Настьки в хоре больше не было. Илья посмотрел на жену, сидящую среди женщин. Она так и не сняла ни таборной юбки, ни заплатанной кофты, в которых утром пришла в Большой дом. И выгоревший от солнца платок по-прежнему был на её волосах. И на загорелом, уже успевшем обветриться в пути лице не было улыбки, и она была среди этих городских, затянутых в шёлковые и бархатные платья певиц как ромашка в букете южных роз. И всё равно лучше всех, с ожесточением подумал Илья. Ни одна из этих бутербродниц пятки её босой не стоит!
– Ах, господи ты наш дорогой и все угодники… - протяжно вздохнул Митро, когда песня кончилась и смеющиеся цыгане обступили Настю. - Ты-то что не пел, Смоляко? Надоела тебе, что ли, Настька за столько лет? Ну, кто сейчас так сможет, скажи мне?
– Что - голосов в хоре нет? - удивился Илья.
– Да есть, сам ведь слышишь… Стешкина Наталья, Федька Трофимов, мои девки кое-как воют… Вон, Анютку Данаину слышал? Голосок у девки серебряный, в церковном хоре поёт по праздникам, а к нам не идёт. Яков Васильич звал, а она смеётся. Позориться, говорит, только. Нет, голоса-то,
– Помнишь, что мы-то пели? Романсы, песни старинные, красивые…
