Помню, как заведём с Настькой "Не позабудь меня вдали" на два голоса – господа разум теряли! А вы с Варькой разве "Отойди, не гляди" не пели? А от тебя разве с ума не сходили? Как вспомню - "Твои глаза бездонные"… А сейчас что? Куплеты какие-то, песенки дурацкие, ни голоса не покажешь, ни ноты высокой не возьмёшь. Ей-богу, позор один! И публика другая пошла. Раньше, помнишь, графья-князья ездили, купцы именитые. А сейчас поналезет в ресторан рвань всякая, рассядется, как царский сват, "беленькими" машет и требует "Гулял я, мальчик, по Адессе"…Тьфу! Измельчали господа-то. Вон, к моей Маргитке знаешь кто ездит? Сенька Паровоз!
– Кто такой? Купец?
– Если бы… - вздохнул Митро. - Мазурик. Первый вор на всю Москву.
Выглядит-то, конечно, барином и деньги большие привозит, мы потому и не препятствуем…
Илья посмотрел на Маргитку. Та с самого начала вечера сидела в углу, забравшись с ногами в большое кресло и держа на коленях гитару, струн которой иногда небрежно касалась. На полу возле кресла сидел Яшка - пятнадцатилетний сын Митро, очень похожий на отца узко, по-татарски разрезанными глазами. Изредка он что-то сердито говорил сестре, но Маргитка не обращала на него никакого внимания, продолжая баловаться на гитарных струнах. Лицо её было задумчивым, глаза смотрели в открытое окно, и впервые за вечер Илья мог внимательно рассмотреть приёмную дочь Митро.
Тёмное, почти кофейное лицо Маргитки поражало неправильностью черт: широкие, как у мужчины, брови, нос с горбинкой, крупные, слегка вывернутые губы - будто она держала в них горошину. Но зато глаза, глаза…
Большие, недобрые, зелёные, и ресничищи до полщеки. Цвет - от отца, взгляд - от матери, подумал Илья, снова вспомнив Ольгу. Красавицей та была, что и говорить. Правда, он, Илья, тогда умирал по Настьке, да и старше его Ольга была лет на пять… "А эта моложе на двадцать. Ошалел ты, что ли,
– Это ты её по-болгарски назвал? - спросил он у Митро. Тот усмехнулся:
– Илона. Мы-то, помнишь, не то что назвать - окрестить её никак не могли. Всё недосуг как-то было, "
– Н-да-а… - Илья снова покосился на Маргитку, которая продолжала без стеснения разглядывать его из своего кресла. - Ну, хороша, конечно, девка…
Выдавай поскорей, а то украдут.
– "Украдут"… - хмыкнул Митро. - На другой день обратно вернут да ещё миллион дадут в придачу - заберите ради Христа…
– С норовом?
– Не то слово… И в кого только? Одно ладно - пляшет хорошо. В ресторане господа просто в остолбенение впадают, бумажки ей под ноги мечут, а она, чёртова кукла, прямо по деньгам и жарит: "Наступи-раздави"… Да ладно, что о ней, своей-то дочерью похвались! Варька рассказывала, она поёт хорошо.
– Послушай, коль охота есть, - с напускным безразличием сказал Илья. – Эй! Дашка! Иди сюда!
Дашка подошла, держась за руку брата: в незнакомом доме ей трудно было передвигаться без помощи.
– Спой,
Гришка придвинул сестре стул, сам встал за её спиной, поднял скрипку.
Илья жестом попросил гитару, и Митро передал ему свою. Дашка села на стул, расправила юбку. И запела, не дожидаясь тишины в комнате. Тишина эта наступила при первых же низких, тоскующих нотах. В комнате не было человека, который бы не обернулся и не застыл, изумлённо глядя в безжизненное лицо певицы. А когда вторым голосом вступил Илья, в комнате стало слышно, как тикают старые стенные часы.
–
–
Песню эту сложил Илья и до сих пор не понимал, как она у него вышла.
Вроде бы отродясь песнями не занимался… Получилось это как-то само, в один из ветреных осенних дней, когда они с Дашкой возвращались из города, с конного базара, в свой табор, стоящий на окраине. Идти было недалеко, но Дашка, устав, присела отдохнуть прямо на обочину дороги. Над скошенным полем плыли низкие тучи, накрапывал мелкий дождик, дорога блестела залитыми водой колеями. В небе треугольником летели журавли. Задрав голову и вслушиваясь в их тоскливое курлыканье, Илья даже не сразу услышал, что дочь в который раз о чём-то тихо спрашивает его.
– Что ты,
