Но цыган вдруг начал подниматься. Медленно, словно на дворе не стоял лютый холод, он стряхнул с себя снег, подошёл к сугробу, молча помог подняться девчонке. Вдвоём они пошли к дому. Тяжёлая дверь захлопнулась за ними, и на дворе вновь стало темно. На всякий случай Потапыч подождал ещё немного. Затем вздохнул, перекрестился, задумчиво задрал голову, ища на небе луну. Прошло несколько минут, прежде чем кучер понял: ноги сами собой вновь понесли его к кабаку.
– Ну что ты, любезный, обманываешь меня? При чём тут зубы, если по бабкам видно - твоему одру лет пятнадцать? И к тому же, что это за наросты у него под глазами? Ещё не хватало, чтобы боевой кавалерийский конь страдал одышкой… Сгрудившиеся вокруг зрители грохнули. Пегому жеребцу было не пятнадцать лет, а все двадцать, но Илья не повёл и бровью. Он стоял возле своего "товара" во всеоружии: сдвинутая на затылок мохнатая шапка, перехваченный по талии верёвкой зипун, кнут с махром, угрожающе торчащий из валенка, и презрительное выражение лица. Он даже не моргнул, когда молоденький офицерик с важным видом полез под брюхо лошади.
Зимний день перевалил на вторую половину, белёсое солнце падало за башни Серпуховского монастыря, в воздухе мелькали редкие снежинки.
Несмотря на нешуточный мороз, Конная площадь была полна народу.
Повсюду толпились барышники и покупатели, носились цыгане, орали татары, разгружали обозы солидные деревенские мужики, стояли лошади, мешки с овсом, возы сена, рогожные кули, сани и розвальни, голосили сипло торговки сбитнем и бульонкой, сновали оборванные мальчишки, вездесущие воробьи выхватывали зёрна овса прямо из-под лошадиных копыт. Всё это галдело, свистело, спорило до хрипоты, нахваливало товар, кричало "Держи вора!", толкалось, бранилось и размахивало кнутами. Гам стоял невероятный.
– Да что вы его латошите, ваше благомордие? - поморщился Илья. - Вы животину не латошьте попусту, а глядите по-умному, с головы до хвоста.
Душу положу - молодой конь. Вот гляньте сюда, в зубки. Ах ты, мой красавец, умница, золото неразменное, дай зубки, зубки покажь барину…
Красота какая, ваша милость, сам бы ездил, да денег надо, на прокорм семьи продаю! Видите - ямки в зубах? У старого коня такого не бывает, у одров зубы гладкие, стёртые. А у моего - глядите! Воз свеклы в такие ямы свалить можно!
Офицерик с серьёзным лицом засунул кулак в пасть лошади. Илья, придерживая голову пегого, небрежно наблюдал за этим процессом. Насчёт зубов он был уверен: вчера с Ванькой Конаковым и дядей Васей они битый час выдалбливали жеребцу зубы стамеской. Дело было долгое, но возиться, безусловно, стоило. "Комар носа не подточит,
– Послушай, цыган, имей же совесть наконец! - кипятился офицерик, дёргая фыркающего доходягу за ногу. - Посмотри на его бабки!
– А чего "бабки"? - обиделся Илья. - Самые что ни на есть распрекрасные! У билирины в тиятре таких ножек не увидите! А что малость бухлые, так это для устойчивости, вам же легче будет, не сбрыкнёт вашу милость набок при всём параде да при начальстве! Вот помяните моё слово, барин, вы у меня после этого золотенького всю жизнь покупать станете! Даже когда генералом заделаетесь, Илью вспоминать будете! Эх, ваше благомордие, для вас, как для брата родного, стараюсь, товар со всех сторон показываю, а вы… Сто пятьдесят.
– Сколько?! - вскинулся офицерик. - Бога побойся, цыганская душа!
Восемьдесят!
На коричневой физиономии Ильи сменились все оттенки недоумения.
– Прощенья просим, барин, не дослышал - сколько?..
– Ну… ну, восемьдесят пять, ну, девяносто, наконец! Не арабского же скакуна ты продаёшь, бессовестный!
– Не арабского, а лучше, - отрезал Илья. - И совесть мою не трожьте, спросите здесь хоть кого, - Илья Смоляков по чести торгует. Ко мне с гвардейских фатер за лошадями приходят, потом всей душой благодарны… А не хотите - не берите, покупатель найдётся. - Илья покосился вбок и, подавая знак, лениво почесал кнутовищем в затылке. Через минуту в обход возов с мёрзлым овсом к ним неспешной походкой двинулся Ванька Конаков. Столпившиеся вокруг барышники незаметно и весело перемигнулись, дали место.
