Иногда настоящий смертный ужас подкатывал к горлу - вдруг помрёт… Илья заходил в церковь на углу, до рези в глазах смотрел в тёмные, неласковые лики святых, пробовал молиться - не выходило, неумелые просьбы застревали в горле. А потом, ночами, чуть не выл, вспоминая - по кому сохнет, из-за кого умирает Настька. Ведь любила же князя, проклятая! Любила, дрянь, любила, потаскуха, любила, подстилка барская, любила… Так любила, что не боялась ни отца, ни хора, сама, средь бела дня ходила к нему… Если б он, Илья, раньше знал про то - шагу бы к ней не сделал. И тут к горлу подступала нестерпимо горькая, до слёз, обида. За что же Настька так обошлась с ним? Он ведь не просил… Не бегал за ней, не докучал, ничего не хотел, душу не мотал всякой любовной чепухой… Зачем же обманывать было, клясться, что любит, что согласна уехать с ним? Неужто просто хотела позабавиться? При мысли об этом темнело в глазах, Илья до боли вжимался лицом в подушку, шептал самые страшные ругательства, какие только знал… А перед глазами, хоть режься, стояло бледное лицо с мокрыми от слёз глазами, растрёпанные косы, дрожащие губы… Он вставал, крестился, пил воду в сенях. Помогало, успокаивался. Ненадолго.
Сколько раз Илья представлял себе их встречу. Сколько раз уверял себя, что в сторону её не повернётся, не взглянет даже, уйдёт, как только увидит…
И вот - сидит и смотрит, как дурак, во все глаза! А она, проклятая… Как будто его тут нет вовсе. Сидит и разговаривает с Рыбниковым, и манит к себе Митро с гитарой, и смеётся над Стешкиными глупостями, и… и как будто не было ничего.
Цыгане, смеясь и подталкивая друг друга, сгрудились возле рояля, за который важно уселся Рыбников:
– Послушайте, Настасья Яковлевна! - он рассыпал по клавишам арпеджио, взял аккорд, вполголоса запел: - "Как хо-о-очется хоть раз, последний раз поверить…" Так?
– Да нет, Никита Аркадьич. Мне по-иному слышится… - Настя облокотилась на рояль, тихо напела: - "Любовь нельзя понять, любо-овь нельзя измерить…" Выше, понимаете? Тогда за самое сердце берёт.
– Любопытственный термин… - буркнул Рыбников, беря мощное фермато. – Но что-то гениальное в этом есть… Эй, Заволоцкий! Автора на сцену! Хватит краснеть, дуй сюда! Как, по-твоему, будет ли сдиезированный соль-минор должным образом "забирать за сердце"? "Любо-о-о-овь нельзя понять…"
– Боже правый, да не так! - раздосадованно сказала Настя. - Митро, поди сюда! Ну, ты-то понимаешь, что я хочу? Играй!
По лицу Митро было отчётливо видно, что он понимает ещё меньше Рыбникова, но готов играть что угодно - лишь бы Настя не загрустила снова.
Перехватив гриф гитары, он наугад взял несколько аккордов, и, к изумлению всех присутствующих, Настя радостно воскликнула:
– Да, так! Ещё! Играй ещё!
Вскоре и самовар, и пряники были забыты. Молодые цыгане, усевшись возле рояля, жадно следили за схваткой Рыбникова, Митро и Насти. Мелодию для новоиспечённого романса подобрали довольно быстро, спели несколько раз под одобрительное покряхтывание присутствующих. Стешка уже сорвалась было звать Якова Васильевича на прослушивание, но Настя снова забеспокоилась:
– Нет… Опять не то что-то… Владислав Чеславыч! Господин сочинитель!
Нельзя ли ещё строчечку? Сюда бы припев хорошо, просто сам просится!
– Но… как же? - растерялся Заволоцкий. - Матка боска, не слишком ли будет длинно?
– А вы ещё что-нибудь про глубь речную. Это самое красивое, - серьёзно сказала Настя. Свечи тронули оранжевым отсветом её лицо, заблестели в глазах. Она стояла в двух шагах от Ильи, и на какой-то миг ему даже показалось - вот-вот взглянет… Но она не обернулась. Выжидательно смотрела на смущённого студента: - Пожалуйста, Владислав Чеславыч! У меня уж и первая строчка есть! Что, если так: "Пусть эта глубь - безмолвная…"
– Пусть эта даль - туманная… - неуверенно продолжил Рыбников из-за рояля, и Настя восхищённо закивала. Вдвоём они уставились на Заволоцкого, который, нахмурившись и раскачиваясь на пятках, напряжённо думал.
Цыгане боялись и рот открыть и лишь заворожённо следили за качанием "господина сочинителя", сопровождающимся невнятным бормотанием:
– Размер совсем другой… Меняется рифма… С женской на мужскую… Чёрт знает что… "Пусть эта глубь - безмолвная… Пусть эта даль - туманная…" Хорошо, чёрт возьми! - он перестал качаться, обвёл цыган загоревшимися глазами. - Настасья Яковлевна, а что, если так - "сегодня нитью тонкою связала нас судьба"?
– Правильно! - хором закричали Рыбников и Настя. - А дальше?
– Твои глаза бездонные… - подсказал, усмехнувшись, Митро.
– Твои стихи бездарные… - буркнул в рифму Рыбников, но на шутника гневно обрушились всей компанией, и он, замахав руками, завопил: - Отстаньте, вражьи дети! Дальше вам любой раёшник сложит! Твои глаза бездонные – и губы твои алые! И руки твои белые! И грудь твоя безмерная… прощенья просим у дам-с… Ну же, Заволоцкий! Кто из нас, в конце концов, пиит?
"Пиит" наконец добился внимания, перекричав поднявшийся в комнате хохот. Он заявил, что если некоторые варвары и неучи закроют рот, то он прочтёт почти сложившийся в голове вариант припева.
