— А у нас тут за ваше отсутствие дела! Танков столько пришло. Будем переправлять их на понтонах. Повеселело на душе.
На берегу, действительно, чувствовалось оживление. Ночь скрадывала от нас то, что происходило вокруг. Но берег уже жил другой жизнью, чем три дня назад, наполненной особым напряжением, как всегда бывало на фронте, когда готовились новые операции.
На Пулковских высотах шли ожесточенные бои. Красноармейцы и краснофлотцы отбивали одну за другой атаки фашистов. Сходились врукопашную. Отступали и снова занимали свои позиции. Окопы и блиндажи петляли по склонам высот. От непрерывного огня здесь все сгорело до последней травинки. В клубах черно-бурого дыма мелькали зеленые шинели гитлеровцев. Их становилось все больше и больше.
Ранним утром эсэсовцы пошли на высоты в психическую атаку. В этот критический момент на поле боя появился член Военного Совета фронта Кузнецов.
— Ни шагу назад! — сказал он негромко. Но даже те, кто стоял вдалеке от него, поняли, что сказал секретарь горкома партии.
— Приказ Ленинграда: ни шагу назад! — полетело из окопа в окоп.
— Вперед! — раздалось где-то слева, и, словно подхваченные какой-то неведомой силой, бойцы ринулись в контратаку.
Вместе со всеми бросился навстречу эсэсовцам балтийский моряк Василий Веселовский…
Фашисты захватили Веселовского, когда он лежал без сознания на своей винтовке.
Сознание вернулось к Веселовскому только через несколько часов. Пришел он в себя в крестьянском погребе, босой, со связанными руками. Голова была такой тяжелой, словно в нее налили расплавленного свинца.
— Пить…
Никто не отозвался. Корчась от боли, моряк попытался подняться, но упал еще более обессиленным. Сознание с трудом улавливало обрывки последних событий: бой, танки, психическая атака фашистов, появление в окопах Кузнецова.
В голове сверлило: «Жить! Жить! Ведь не только не воевал еще как следует, но и не жил как следует. Жить!..»
Он ползал по подвалу, надеясь найти острый предмет, чтобы перетереть веревки, пытался еще раз встать. Не удалось. Уткнувшись разбитым лицом в холодную землю, хотел заплакать, но слез не было. От отчаяния стал разговаривать сам с собой, подбадривать себя вслух: «Держись, брат! Ты комсомолец. Ты же парень с Фонтанки. Помнишь, так звали тебя твои товарищи? Это было в Ленинграде, где ты рос. И совсем недавно…» И снова он бредил. И снова думал о себе и друзьях…
Утром за ним пришли. С порога один из гитлеровцев крикнул:
— А ну выходи!
Но Веселовский не мог встать. Не было никаких сил подняться с земли. Тогда эсэсовец медленно сошел по ступенькам вниз, шагнул к пленнику, с минуту смотрел на него тупым взглядом, потом приложил холодную сталь автомата к его виску и выстрелил у самого уха.
— Встать! Выходи!
— Кончайте… Скорее… Гады фашистские! Убивайте! Стреляйте! — кричал оглушенный Веселовский. — Боитесь? Одного полуживого боитесь? Так знайте же, мы вас всех уничтожим. Всех! Всех!..
Его допрашивали долго. Щеголеватый офицер, коверкая русские слова, сулил ему жизнь, угощал сигаретой, предлагал воды.
— Курите! Замечательный сигарет. Ах, да! Русска сигарет не курит.
— Курю. Но свои.
— Надеюсь, ви скажете, кто ви?
— Нет! Ничего я вам не скажу.
— А мы будем вас немножко вешать. Вот так: ф-и-ить! — ребро ладони следователя коснулось горла Веселовского.
— Да уж вы на это мастаки, — усмехнулся пленник.
— Зря упрямитесь. Ленинграду капут! Наш фюрер парад будет принимать там.
— Врешь ты, собачья морда. Все врешь!
У офицера лопнуло терпение. Он сильно, наотмашь ударил Веселовского по лицу. Брызнула кровь. Набросились втроем, били долго, до собственного изнеможения. В тот день полуживого Веселовского в товарном вагоне отправили в Псков.
…Колючая проволока. Овчарки. Солдаты на вышках. И бараки, холодные, набитые до отказа узниками. Это — концлагерь на берегу Великой.
Веселовского первые дни на допросы не водили, сносно кормили. Промыли и перевязали раны. Даже ватную куртку дали. «Купить хотят, подлецы. Как же, держи карман шире…» — догадался он, как только увидел на своем крохотном столике стакан водки и ломоть хлеба.
— Ты уж сам выпей этот шнапс, — сказал Василий охраннику, на помин своей души. Или фюреру своему преподноси — ему тоже капут скоро будет.
На пятый день Веселовского привели на допрос к генералу. К этому времени пленник уже немного пришел в себя. Только по-прежнему ныло все тело и в ушах стоял непрерывный звон. За эти дни Василий все обдумал. И твердо решил: бороться! «Лишь бы не забили до смерти. Только бы в живых остаться. А там я не пропаду…»
Генерал был худой, с бегающими мутными глазами, со стриженой, в седых пятнах головой. Он хмуро оглядел Веселовского и, раскачиваясь на тонких ногах, с ледяной вежливостью пригласил его сесть.
— Я солдат. Могу и постоять, — угрюмо ответил Веселовский и остался стоять. Допрос был коротким. Веселовский не ответил ни на один вопрос. Только когда генерал стал угрожать казнью, он с ненавистью бросил в лицо мучителю: