— Хорошо ты читаешь, Вася, — вздохнул Черный, задумчиво разламывая сухую травину. — Эх, Вася, Вася… И кто расскажет твою повесть, друг? Один ты, как оторванная от стаи птица…
— Почему один? А вы? А все? — упрямо возразил Веселовский. — Ну, мы им так не дадимся! Кандалы бы долой…
А колеса все стучат и стучат. Путь долог и неизвестен. Гремит эсэсовец прикладом в стенку вагона, страшно ругаясь.
На шестые сутки поезд остановился в Мюнхене.
— Ого, куда притащили! — воскликнул Веселовский, растирая одеревеневшие от кандалов руки. — А что, ребята, может и в самом деле жить будем? Расстрелять бы и там могли…
По перрону ходил патруль. Холодный порывистый ветер как бешеный носился по полотну, кружил снег, пригоршнями кидал его в решетку вагонного окошка.
Веселовский стоял около решетки с оголенной грудью и жадно глотал морозный воздух.
Снова скрипнула вагонная дверь. Снова эсэсовцы наставили автоматы. На этот раз они не стреляли, только за ноги выволокли мертвецов, швырнув их на шпалы запасного пути.
— Сволочи! — не разжимая зубов, проговорил Веселовский. — А еще людьми называются.
— Называться человеком легко, быть им труднее, — отозвался с нар Петров.
В это время протяжно загудел паровоз. Состав тронулся в путь, в новую для узников неизвестность.
— Завезут к черту на кулички. Чтоб бежать было некуда, — первым заговорил Черный, не выдержав мучительного молчания. — Так ведь все равно же убегу! Подлец буду, если не убегу!
— Куда? Нет нам отсюда выхода… — сказал кто-то упавшим голосом.
— Есть! Выход есть, — вмешался Веселовский. — И на чужбине можно за Родину бороться. Я так понимаю…
В углу кто-то тихо заплакал.
— Кто нюни распустил? — резко спросил Веселовский. — Думаешь врага слезами удивишь? Крепись, браток! Выше голову, или нам крышка! — Он склонился над плачущим и уже примирительно добавил: — Ты же пойми, чудак-человек, им, гадам, только и нужно, чтобы мы скотинкой были и боялись их, как господ-повелителей.
Веселовского горячо поддержал Петров:
— Дружно будем действовать — авось и спасется кто, а главное, вред им, проклятым, нанесем. Ведь мы бойцы Красной Армии, присягу давали. Предлагаю командира избрать. Лично я за Веселовского.
Раздались голоса:
— Согласны. Пусть Василий командует.
Наступила ночь. Многие задремали. Кто-то из пленников бредил во сне, звал жену, детей, мать.
Поезд остановился внезапно. Петров уткнулся в щель окошка. Слева, в предутренней дымке февральского мороза, тускло мерцали фонари.
— Милан, — прочитал станционную вывеску Петров. — И поверь, Вася, мне, как учителю, конечно бывшему, что это есть не что иное, как Италия. Буди ребят!
На окрик: «Выходи!» — Веселовский выскочил из вагона первым. За ним вывалился Петров. Обессилевшего Семена Черного они приняли на руки.
— Держись, Сема, — сказал Петров, — Убьют, сволочи.
Первыми их и поставили в строй. Веселовский был этим доволен. Только сейчас он увидел, как много пленных. Их вытаскивали из трех вагонов. Веселовский улыбнулся Петрову:
— Не так-то и мало нас, Андрей. Смотри!
Раздалась команда, и пленные, вытянувшись длинной колонной, двинулись вдоль полотна железной дороги. Веселовский все время поддерживал вконец изнемогшего Семена. Идти было тяжело. Рядом шагавший гитлеровец, довольно сносно говоривший по-русски, смеялся:
— Как у вас говорят: битый небитого везет.
— У нас еще говорят: не говори гоп, пока не перепрыгнешь! — съязвил Веселовский.
Вступив на первую же улицу, пленные, словно по команде, приободрились, подравнялись в шеренгах. Высоко подняв голову, они смотрели на притихших горожан. Миланцы толпились на тротуарах. Одни злобно косились в сторону пленных и что-то кричали. Другие скорбно молчали или украдкой дарили улыбку.
— Ребята, песню! — скомандовал Веселовский. И первым начал:
Поддержали все. Песня-набат неслась над чужим городом, как клятва на верность Родине: живы мы, твои сыны! Живы! Мы не сдались, Россия!
В это время пленные поравнялись с черной статуей Муссолини, воздвигнутой напротив кафе «Эспланада». Веселовский обернулся к колонне:
— Смотри, ребята, чертов дуче мрачное тучи!