Линию фронта перешли незаметно. Позади еще долго слышался шум боя. Миновали первую деревню на занятой врагом территории. В домах ни звука — будто вымерли все. У околицы второй деревни их встретил громкий собачий лай. Девушки отбежали к кустам и залегли. В небо взвилась ракета, в морозном воздухе гулко прозвучали выстрелы. Стихли они так же неожиданно, как и начались.
— Кажется, не заметили, — прошептала Вера. — Пошли.
Усталость сковывала ноги, а они все шли, шли… Холодным зимним вечером показался Новоржев. Шура перебирала в памяти фамилии знакомых. «Кто из них живет теперь здесь? К кому из них можно зайти? Кому можно довериться? Ну, конечно же, надо найти учительницу Зою Брелауск».
…Долго в ту ночь не смолкал разговор в комнате Зои. Шура убедилась, что в своем выборе она не ошиблась. Брелауск уже сама подобрала несколько человек, на которых можно положиться. И они уже действовали!
Веру Капусткину удалось устроить на кухню одной из воинских частей. Девушка сказала гитлеровцам, что ее мать была немкой, ненавидела советский строй, со слезами говорила о гибели родителей во время бомбежки. Капусткиной поверили. Однажды на кухне появился сухопарый фашист в форме офицера полевой жандармерии. Вера невозмутимо продолжала чистить картошку, напевая незамысловатую песенку, услышанную от немецких солдат. Офицер прислушался и, улыбнувшись, сказал:
— Такая красавица и такая грязная работа. Вам нужна другая работа, фрейлейн.
— Я думаю, — ответила Вера, — что и это маленькое дело идет на пользу славной германской армии.
— Хорошо сказано. Очень хорошо, милая фрейлейн. Но я решил дать вам более ответственную работу. С сегодняшнего дня вы — наша переводчица.
Так Вера Капусткина стала переводчицей в полевой жандармерии. Перешла на другую работу и Зоя Брелауск. Она стала счетоводом на маслозаводе. Вместе с ней работали Мария Гусарова и Валентина Чигаринова.
Мария Семеновна Гусарова, ныне бухгалтер дорожно-эксплуатационного участка в Новоржеве, вспоминает:
«Из близких и дальних деревень приходили на завод люди. Оккупанты заставляли крестьян сдавать молоко и масло. Нам часто приходилось слышать, как женщины, глотая слезы, рассказывали, что ребятишки сидят дома голодные, а гитлеровцы отнимают последние крохи. Как то мне особенно стало жаль старушку, принесшую масло. Я сказала своим подругам, что нельзя ли как-нибудь оставить масло у нее. Брелауск грубо прервала меня: «Нет, нельзя!»
Когда ушла сдатчица, Зоя ласково заговорила со мной:
«Представь себе, что мы вернули этой старушке масло. По простоте душевной она могла бы рассказать в деревне, что вот, мол, какие добрые люди на маслозаводе. Потом о нас узнали бы фашисты. Народу стало бы хуже, а нас, конечно, убрали бы. Мы можем помочь людям, но только но так…»
После работы Брелауск зашла к Гусаровым. Дома был муж Марии, он играл с дочкой. Зоя знала Дмитрия Гусарова с самой лучшей стороны. До войны он работал слесарем в артели «Новый путь», был активистом.
— Вот что, Дима. Нам нужен свой человек в тюрьме. Сейчас туда ищут надзирателей, но но находит. Тебе надо поговорить с начальником тюрьмы. Фамилия его Селищенский. Если тебе удастся устроиться в тюрьму, мы не только сможем помогать арестованным, но и будем знать причины их ареста.
На другой день Гусаров имел разговор с начальником тюрьмы, а через неделю его сердитый голос уже раздавался в камерах.
Почти всем подпольщикам удалось войти в доверие к оккупантам и их прихвостням. Работа переводчицы давала возможность Вере Капусткиной получать ценные сведения о численности и вооружении гитлеровцев. Зина Евдокимова могла обеспечивать бланками документов и помочь устроить нужного человека на работу. На селе помощницами Зои стали ее подруга по школьной работе Клава Гринченкова, которая жила в деревне Грибово, и Маруся Федорова, переехавшая из Новоржева на родину мужа, в Юхновский сельсовет.
Пришло время возвращаться в Торопец Смирновой. Расставаясь с Зоей. Шура наказывала:
— Скоро мы опять увидимся. По если мне не удастся попасть в Новоржев, то все, что у тебя будет для меня, передай Толе Острогорскому. Он знает, куда надо доставить.