Утро следующего дня выдалось пасмурное, туманное. Погода — явно нелетная. Летчики нетерпеливо поглядывали в небо. И как было не понять их? Все эти дни они готовились к большому бою — до тонкостей изучали линию вражеской обороны, скрупулезно наносили на карты расположение фашистских огневых точек, систему противовоздушной обороны, места авиационных баз врага.
Но вот, наконец, свежий ветер немного разогнал сплошной туман, закрывавший аэродром. И сразу же на командном пункте раздался звонок. Павлюченко не торопясь поднялся и взял трубку.
— Слушает капитан Павлюченко… Так… Так… понятно. Уточните квадрат. Понятно.
Он говорил, внимательно глядя на карту.
— Все ясно, будет выполнено. Товарищи. обратился капитан к летчикам, находившимся в землянке, — пойдемте.
— Наконец-то! — с заблестевшими глазами воскликнул Осадчий.
— Штурмовая погодка! — подхватил Казаков.
— Да, это, видимо, начало широко задуманной и далеко идущей операции на всем фронте, — отвечая на возгласы друзей, сказал Павлюченко. — Словом, поработать придется.
И началась, как шутя говорили летчики, штурмовая погодка…
Девятка тяжелых самолетов штурмовиков, которые мы называли воздушными танками, а немцы — «шварце тодт» — черной смертью, возглавляемая гвардии капитаном Федором Павлюченко, взяла курс на аэродром, где базировалось несколько фашистских эскадрилий. Над целью появились внезапно. Пробившись сквозь сильный заградительный огонь фашистских зениток, «воздушные танки» устремились в атаку. Ни один самолет гитлеровцев не смог подняться в воздух. С высоты в тысячу метров «ИЛы» пикировали до бреющего, буквально «утюжили» стоянки. И едва от цели уходила одна группа, как на смену ей появлялась другая. Черная пелена дыма поднялась над аэродромом, закрывая исковерканные и горящие вражеские машины.
С утра и до позднего вечера гудел в те дни наш аэродром, звенел от напряжения воздух, стонали оглохшие от гула леса. Одни самолеты возвращались с боевого задания, другие поднимались в небо и ложились на боевой курс. Павлюченко был в ударе. Он делал в день по четыре, а то и по пять боевых вылетов. Едва успев передохнуть, он опять направлялся к своему «Ильюшину», на ходу посматривая в раскрытый планшет на карту, испещренную разноцветными кружками и линиями.
Только слегка осунувшееся лицо Федора и покрасневшие глаза выдавали его усталость. Нелегко ему было. Очень нелегко. После каждого полета я старался «перехватить» Павлюченко, расспросить, как идут дела, как «там». Но это было не так просто.
— О чем рассказывать, — обычно говорил Федор. — Дали прикурить. Вот здесь, видишь, — сердито тыкал он толстым пальцем здоровенной ручищи в карту, — видишь, тут была тяжелая дальнобойная батарея, обстреливавшая Ленинград. Пиши, что ее больше уже не существует. Понятно?
Но другие летчики рассказывали о Павлюченко настоящие чудеса. Он всегда был в самом пекле боя. Следя за результатами штурмовок Павлюченко, наблюдатели то и дело докладывали: взорван склад боеприпасов, уничтожено столько-то фашистских самолетов, столько-то зенитных и тяжелых орудий.
Гитлеровцам приходилось туго. Они несли огромные потери. Все меньше их самолетов появлялось в воздухе. А тем временем в окопах, в блиндажах наша пехота в последний раз проверяла свое оружие. Готовили к бою свои орудия артиллеристы, на исходных рубежах заводили моторы танкисты. Весь Ленинградский фронт, как огромная, туго сжатая пружина, готов был в любую секунду разжаться со страшной силой.
В январе 1944 года эта пружина разжалась. И опять с рассветом в направлении главного удара наших войск вылетел Федор Павлюченко со своими друзьями Осадчим, Казаковым и другими отважными штурмовиками. Стояла сплошная облачность, но летчики еще издали заметили вспышки фашистской батареи, которая вела огонь по нашим наступающим войскам. Вышли на цель точно, ударили стремительно. На месте четырехорудийной батареи остались куски искореженного металла и трупы гитлеровцев. Тогда же тяжелую батарею противника уничтожила и группа штурмовиков Григория Мыльникова, ставшего вскоре Героем Советского Союза. Возвратившись из полета, Мыльников ворвался в землянку с горящими от возбуждения глазами.
— Летим мы домой, — скороговоркой выпалил он, — а пехотинцы наши руками машут, шапки вверх бросают, благодарят за помощь.
— Чертовски это приятно — подсобить братьям-пехотинцам, — поддержал боевого соратника своим глуховатьгм баском Павлюченко. — Им-то достается покрепче, чем нам.
И он «подсоблял», да еще как! Однажды его вызвал к себе командир полка Свитенко (тоже боевой летчик, ставший наравне со всеми и, кстати сказать, первым вместе с Павлюченко освоивший ночные полеты на штурмовике) и, хитровато улыбаясь, сказал:
— Вот, читай о своих подвигах.
Подполковник подал Федору телеграмму от одной из пехотных частей.
«Передайте от нас, — писали пехотинцы — спасибо штурмовикам и особенно их ведущему. Здорово они обработали передний край».