Норбер Жамо, глава академии, проявил себя хорошим игроком. Он ничего не написал с восьмидесятилетнего возраста, но этот симпатичный старик, которого очень ценили телевизионщики за его жизнелюбие и высокую образованность, с удовольствием был готов надеть на себя ошейник. Людовик XIV оказывал поддержку творческим личностям, и никогда в истории Франции не было более процветающего периода. Правительству Гарсена предоставлялся уникальный шанс вызвать творческий подъем писателей. При условии, что им дадут возможность дозреть. Да и потом, поскольку мы можем говорить открыто, господину министру наверняка известно, что в подавляющем большинстве члены академии голосовали как надо, это должно помочь достижению взаимопонимания. В конце концов, они ведь просили не бог весть что — сорок академиков, это так мало, всего лишь Французская академия, вот и все, — речь не идет о лауреатах Гонкуровской премии и о прочих известных писателях. Равно как и о сотрудниках всяких институтов. Они и сами достаточно взрослые, чтобы самим во всем разобраться. Нет, только академиков!
Еще немного, и они готовы были сдать своих остальных тридцать семь братьев и сестер. Пораженный такой привязанностью к благам мира сего, Бофор выпроводил их, пообещав рассмотреть их просьбу с благожелательностью. Потом вызвал к себе на совещание Тексье и Кузена Макса. Перед началом совещания он не смог отказать себе в удовольствии процитировать классика: «Мне известны академики, которые ни на что не годны».
Удовольствие было одностороннее, как всегда бывает, когда планка слишком завышена. Отбросив в сторону безуспешные попытки понять причины игривости начальника, после оды технократа все открыли свои досье и засучили рукава. Им надо было отрабатывать свой хлеб.
13
Все теперь говорили только об этом: на 12 июня было намечено проведение большой манифестации противников принятия этой меры. За две недели до проведения референдума, которого с замиранием сердца ждала вся страна. С момента начала дебатов в рамках операции «Семьдесят два», а точнее, в течение двух с половиной месяца, Франция, болтавшаяся, как поплавок на волнах, казалось, была отдана в руки какому-то безумцу. Оглушенные, потерявшие спокойствие и душевное равновесие люди ввязывались в яростные споры, а затем впали в прострацию. Они насмехались над своими приятелями, которым был уже семьдесят один год и которым жить оставалось всего несколько недель, и только потом вспоминали, что им самим было шестьдесят девять лет и что очень скоро мог наступить и их черед. Люди смеялись над пьяным похотливым старцем, изображенным на рекламе кухонной посуды, а потом вдруг понимали, что он похож на дядю Робера. Они увлеченно следили за теледебатами сторонников и противников мер. Аргументы потрясали, порождали сомнения. Люди уже не знали, кому и во что верить.
— У всех такое чувство, что они снова оказались в 2005 году, — радостно комментировал ситуацию Тексье, почесывая свою бороденку, — население начинает заходить в тупик. Превосходно, превосходно…
Вмешательство иностранных государств окончательно заморочило голову основному населению. Алжирское правительство потребовало вернуть в страну всех выходцев из Алжира, достигших семидесятилетнего возраста, — все спрашивали себя, зачем они ему были нужны. Американские феминистки бросились на помощь своим французским сестрам. Они поместили на страницах «Монд» пространную статью в защиту равенства полов: это было прекрасным поводом доказать, что женщины умеют жертвовать своими личными интересами для того, чтобы добиться наконец того, к чему они стремились на протяжении нескольких веков. Они, находясь при этом по другую сторону Атлантического океана, не испытывали колебаний: раз семьдесят два года для мужчин, то и семьдесят два года для женщин. Французские феминистки, чья делегация объявила о достижении положительных договоренностей в ходе переговоров с Бофором — он пообещал рассмотреть их ходатайство с пониманием, — смотрели на это другими глазами. Французские феминистки, вероятно, были не столь рьяными феминистками, как их американские коллеги. Но зато более французскими, в их рядах нашлись несогласные, кое-кто начал разрозненные выступления против.
Вообще-то иностранные государства с большим интересом следили за новой революцией в стране лягушатников. Их руководители старались не высказывать свою точку зрения на происходящее во Франции. В Европе еще менее, чем в других частях света. Ошарашенные катаклизмом, вызванным выходом Франции из Сообщества, оставшиеся органы управления ЕС не шли на риск и не подавали свой голос против. В Германии, Великобритании, Канаде газеты уже стали призывать к бдительности, требуя от своих глав государств высказать точку зрения руководства. Началось обсуждение цифр. И там с ужасом обнаружили, что в области содержания стариков они не далеко ушли от Франции.
Как в этой обстановке можно было удивляться присутствию многочисленных иностранных тележурналистов, направленных для освещения манифестации 12 июня?
