Иногда неосознанное проявляется скорее и вернее, чем обдуманное. Какая-то внутренняя сила бросила к горам. К ним прижалась в страхе отара. Мы ворвались в нее, упали — хоть не так будут маячить наши силуэты. Затеи, выбравшись из этого овечьего вязкого плена, вскарабкались по камням, ища выступы, за которыми можно было бы укрыться.
На какое-то время стрельба утихла.
— Фу ты! — выглянул из-за камня Мирошниченко. — Вот это влипли.
— Все живы? — окликнул Матюнин. — Хименес! Где ты там?
Сверху шуршат камешки.
— Ну, брат! А я уж думал…
Корабли развернулись и вновь пошли вдоль берега, ударили с правого борта. Все повторилось. Казалось, горы сейчас не выдержат и начнут рушиться, нестись к морю текучим каменным потоком.
Наступившая тишина была так неестественна, словно ты нырнул с шумного берега в глубокую воду.
— Еще ждать, что ли? — неуверенно советуется Матюнин.
— Погодим.
Корабли вновь ушли за мыс. Начинаем отряхиваться, приводить себя в порядок. Матюнин смотрит на часы.
— Минут сорок издевались, гады!
— Куда я мог девать берет? — шарит вокруг себя Квартеро.
— Подумаешь, берет потерял. Тут душу вот отыскать не могу.
— В таких случаях советуют посмотреть в пятку, — напоминает Матюнину Мирошниченко. Он наклонился и руками лохматит волосы, вытряхивая из них пыль, которой всех нас обсыпало с ног до головы.
Странными бывают повадки у человека. Вырвавшись из подобного ада, он сначала поправит галстук, а уж потом осмыслит то чудо, что остался вообще жив. И первыми к нему приходят зачастую какие-то совсем пустячные слова, не главные. А то вдруг впадет в какое-то нелепое нервное шутовство. Вот как сейчас.
— Будем считать, — настороженно поглядывая на море, продолжает Виктор, — что произошла ошибка. Вопреки всякой логике, мы уцелели.
— Ты чего, Матюнин, за челюсть держишься? Сомневаешься, на месте ли?
— На месте. Каменюкой садануло…
Мне ужасно тоскливо: первый день моего командования группой — и такая оплошность! Только сейчас начинает проясняться вся эта кошмарная история. Наверняка приказ был подложный! Вернее, та его часть, где предписывалось лететь над горами. Мы делали крюк, а в это время к Долине рыбаков подходили немецкие корабли. Нас специально услали в горы, чтобы не обнаружилась засада. А, казалось бы, какая разница, где лететь.
— Наверное, больше не вернутся, сволочи, — досадливо сплюнул черной слюной Мирошниченко.
— Тихо! — насторожился Хименес. Он вскочил, отбежал на несколько шагов, взобрался на камень, будто это могло помочь ему услышать лучше.
На несколько секунд его маленькая сухонькая фигура напряженно застыла на скале.
И мы уже начинаем отличать от шороха моря гул моторов.
— Не хватало еще авиации.
Авиация оказалась своей. Те самые СБ, которых мы должны были отсюда прикрывать. Не знаю, заметили ли они расстрел, что нам учинили тут. Через несколько секунд за мысом раздались стрельба и взрывы. Сомнений быть не могло: наши обрушили бомбовый удар по кораблям.
Потом стало известно: немецкий крейсер получил тяжелые повреждения.
— Несчастливый день, — вздохнул Хименес.
Спускаемся на плато. Овцы тянутся к людям, как то очень уж по-человечески встревоженно заглядывают в глаза.
— Надо лететь, — говорю.
— Надо бы в рай, да грехи не пускают, — оглядывается на меня Матюнин. Он шагает впереди, ему уже открылось, что все наши самолеты иссечены осколками.
Собираем раскиданные парашюты, усаживаемся на совет, унылые, как погорельцы. Разворачиваем на коленях планшеты с картами. Где сейчас наши техники? Как связаться с командованием? Может быть, подойди колонна, удалось бы оживить мою машину? Она меньше других повреждена. Впрочем, вряд ли…
Послышались голоса. Руки невольно тянутся к оружию. Из-за скалы — там проходила узкая дорога — показалась группа людей.
— Рыбаки, — объяснил Галеро, он хорошо знал здешние места.
Трое наших испанцев о чем-то живо заговорили с рыбаками. Те, видимо, услышав, что здесь произошло, смотрели на покореженные самолеты и удрученно покачивали головами. Затем ушли.
— Какие новости?
— Говорят, что скоро может показаться марокканская конница. Вдоль моря идти опасно, надо пробираться горами.
— Неужели нашу колонну отрезали?
— Могли и отрезать, — печально склоняет голову Галеро.
Вступаю в командование:
— Пять минут на перекур — и в путь! Брошены окурки. Еще минуту сидим, отчаянно глядя на следы разгрома. Шутка ли! Шесть истребителей одним махом.
— Ладно. — Матюнин закидывает парашют на плечо, — Веди, командир. Мы еще свое возьмем.
Наконец маленький отряд увидел с облысевшей горы блеснувшее море и раскинувшийся по берегу городок.
— Это и есть Альмерия, — объяснил Галеро слабым голосом. Его тонкое нервное лицо стало еще суше, скулы остро выпирали, даже проступившая густая щетина не могла этого скрыть.
Вид у нас удручающий. Оборванная одежда лохматилась клочьями, губы побелели и потрескались, люди шли, медленно волоча ноги, сгорбившись под тяжестью парашютов. Бросить их никто и не предлагал: парашют — военное имущество, тоже оружие.
