— Мадридский фронт стабилизировался, — неторопливо рассказывал он. Помощь наша увеличивается… Денисов, заменивший Тархова, сбил уже двенадцать самолетов… Ваши? Тоже не отстают… Послали и к нам испанцев учиться.
— Матео мечтает выучиться на летчика, — вспоминает Квартеро. — Нельзя послать?
— Может быть, попозже, — обещает Пумпур, и тут же сомневается: Техники здесь тоже очень нужны.
— Да, — соглашается Галеро. Как и у Квартеро, семья его осталась по ту сторону фронта. Но Квартеро успел упрятать Пакиту с сыном в родительском селе, а Галеро убегал сюда из тюрьмы и о семье ничего не знает.
— Много испанских детей вывезено в Советский Союз, — сообщает Пумпур. — Пусть отдохнут подальше от войны.
— А какие еще новости? — интересуется обычно неразговорчивый Галеро.
— Летают… Рыскаев только вот… отлетался.
— Сбили?
— Не поборол свой страх. Не могу, говорит, ничего с собой поделать хоть стреляйся. Теперь сидит на «Телефонике», дежурит на командном пункте. Сник…
— Тряпка! — бросает Мирошниченко. — Зачем же просился сюда?
— Видите, дело какое. Рыскаев искренне ехал. Но, оказывается, мало только добрые намерения иметь. Надо еще и мочь. Такая, брат, школа жизни… Ну, мне пора…
Только что отогнали стаю бомбардировщиков, пытавшихся сбросить свой груз на порт Малаги.
Ковалевского вот уже несколько дней не узнать. Ходит нахмурившись, отвечает невпопад.
Совсем не тот Ковалевский, к которому привыкли.
Лежу под деревом. Антон присел рядом. Февраль, а жарко. Не то, что у нас.
Антон грустно смотрит вдаль. Там — море. Спокойное, переливающееся то голубым, то зеленым.
— Все молодые лейтенанты первый свой отпуск мечтают провести у моря. А мне теперь по снегу бы походить…
В его словах, в глазах — мучительная тоска.
Вспоминаю, каким веселым был он в отеле, когда перебазировались в Малагу. Поднялись по широким мраморным лестницам, вошли в холл. Огляделись. Ковры, статуэтки, картины. Роскошь. Служитель старательно протирал раму картины.
— Что здесь было? — спросил Антон у него.
— Жил крупный человек.
— Ясно. Теперь этих лакеев не поймешь, — сказал нам Ковалевский, — то ли они так старательно работают для республики, то ли берегут бывшему хозяину его добро — авось вернется.
Когда вели показывать комнаты, за углом открылся второй зал.
— О-о! — поразился Антон. — Вот это инструмент!
В центре на красивых золоченых ножках стоял белоснежный рояль.
Присел за него, заиграл вальс. Откуда-то, не заметили ее вначале, кинулась на середину большая собака, пошла по ковру кружиться на задних лапах.
— Вот это зверь! — восхищенно заулыбался Антон. — Мадам! Бонжур, ву шер!.. Вы прелестны!
Давно уже, видать, дремавшие стены не отражали хохот и веселую речь. Служитель с улыбкой смотрел на высокого белявого иноземца, заводилу. Такие всегда нравятся. А тот уже с выражением читал:
— Кажется, Есенин. А стихи откуда? — спрашиваю у Антона.
— По рукам ходят. Переписываем друг у друга.
— А знаешь ты, что не так далеко отсюда есть место, которое называется Гренада? А теперь слушай — вот стихи!
Выждав, он мягко, нараспев стал декламировать:
Мы слушали затаив дыхание. Это были стихи о бойце, который из книги узнал красивое имя — Гренада, и о том, что «Гренадская волость в Испании есть». Это было про нас, солдат-интернационалистов, про тех крестьян, которые помогали нам оборудовать аэродром…
Антон вдруг замолчал, задумчиво уставившись взором в одну точку.
— Ты чего такой? — решаюсь спросить Ковалевского.
— Приехал Пумпур, растравил душу. О доме напомнил… Мне бы на часок туда, всего на часок! Пройтись по улице, воздуху родного хлебнуть, услышать, как скрипят шаги по морозу. И сказать друзьям-товарищам: как вы тут, черти, поживаете?
— Неплохо бы…
— У меня жена — замечательная. Я слов не подберу тебе сказать… И пацанята…
… Вверху плывут облака. Медленно-медленно. От земли идет едва ощутимый запах сена. А может, все это только кажется… И облака, и запах этот напоминают луг на берегу Тетерева, воскресный день, прозрачный золотистый воздух бабьего лета…
