— А в чем дело? — Кольцов с интересом следит за их перепалкой.
— Да вот ведь дело какое, — пояснил Матюнин. — Дежурило наше звено. Вспорхнула ракета. Одна, значит, дежурному звену. Три — всем. Ну поднялись, развернулись к аэродрому вновь, чтобы глянуть, куда нас нацеливают. Стрела указывала на северо-запад.
Пошли в том направлении и вскоре заметили его, голубчика. Крался под самыми облаками. То уйдет в них, то вновь покажется. Наконец настигли. Вот здесь я чуть не выскочил на очередь, пущенную Николаем по фашисту!
— Ладно, — недовольно заканчивает рассказ Мирошниченко, потому что Матюнин пускается в длинные объяснения, что и как было. — Главное, мы приземлили того франкиста.
— Постойте, постойте, — оживляется Кольцов. — Я случаи этот помню. А знаете, что вы посадили франкиста именно в наиболее полном смысле слова?
Все настораживаются.
— В полном смысле?.. — неуверенно переспрашивает Матюнин.
— Как же! Первого франкиста. Брата вожака мятежников — Района Франко. Известный в Испании летчик, ас. Возвращался из Германии, где вел переговоры о новых поставках оружия.
— О-о! — загудели вокруг. — Вот так добыча! У вашего звена теперь личные счеты с самим каудильо…
Весь следующий день прошел в напряженном ожидании. То и дело посматривали на небо. Кончит ли низвергаться эта мешанина дождя и снега? Оправдывается ли прогноз метеорологов? От стоящего поодаль автомобиля доносятся возбужденные голоса. Это спорили между собой два Матео.
— Коммунисты с самого начала были за регулярную армию, — наступал Матео-маленький, — за введение комиссаров. А ваши социалисты во главе с премьер-министром Ларго Кабальеро все хитрили, пятились от этих вопросов, революции то и дело палки ставили в колеса.
Матео-большой принадлежал к социалистической партии и в споре с техником сейчас чувствовал себя явно неуверенно.
— Мы хотели более демократично решать вопросы обороны.
— Нужна диктатура рабочих! — горячился техник. — У России учиться надо. У Маркса, у Ленина. А вы болеете болезнями Второго Интернационала.
— Но должна же новая армия чем-то отличаться от старой, — не сдавался Матео-большой. — А ты опять — диктатура, дисциплина. Должен же солдат новой армии почувствовать какую-то свободу?
— Он за нее драться должен… Скажи спасибо коммунистам, что регулярная армия все же создается… И хорошо, есть у кого поучиться: советские военные показывают пример организованности, дисциплины, четкости. А что, не так?
Под мышкой Матео-большой держит термос. Он спешит прекратить спор и обращается ко мне:
— Горячий кофе. На дорожку, а?
Вот и сигнал на вылет. Бомбы подвешены, пулеметы заряжены, баки полные…
Позднее английская «Дейли телеграф» писала об условиях нашей адской работы: «Два дня тому назад корреспондент наблюдал за разведкой, производимой одиннадцатью правительственными самолетами под проливным дождем, при ветре силой в 60 миль в час…»
Замысел нашего командования: нанести первый удар по войскам, проходящим через ущелье. Летим низко. Серой полоской тянется Французское шоссе. Вот первые машины. Проходим дальше. Не надо даже целиться, бомбы летят точно на дорогу. Возвращаемся — и вновь в небо.
Несколько дней действовал беспрерывный конвейер. За это время фашистская авиация так и не появилась.
Вечером после полетов читаем газету. Самое интересное — вслух. Там подробно описаны успехи республиканцев. Особенно хвалят авиацию и танки. Говорят об огромных потерях итальянцев.
— Ну что, курносые, — говорит Рычагов, — генерал Дуглас разрешил нам посмотреть на свою работу.
Автобус шел по знакомому с высоты Французскому шоссе. Но теперь оно иное. Ничего живого на нем. В кюветах, заполненных водой и грязью, машина на машине, ведь шли они в два-три ряда, орудия, трупы врагов.
В селении возле церкви остановились. Двое республиканцев конвоируют пленного.
— Подведите его сюда, — потребовал Смушкевич. — Кто вы?
— Майор. Командир батальона.
— Где ваш батальон?
Майор поднял смертельно усталые глаза, повел ими в сторону.
— Здесь, в канавах. Они уже не встанут.
Закачал головой, лицо выражало недоумение.
— Так просчитаться! Так просчитаться!
— Вас разбила авиация? — спросил Смушкевич.
— Авиация. А то кто же? Они были в ударе. Почти винтами рубили. Это был ужас…
Чуть подальше, на не так размоченном пригорке, увидели группу людей. Узнали плотного, в большой кепке, всем своим видом напоминающего степенного провинциального служащего, генерала Павловича — Мерецкова, подвижного Павлито — Родимцева. Здесь Кольцов, Хемингуэй, другие журналисты.
Хемингуэй кивнул головой и показал большой палец. Кольцов ввалился в нашу гурьбу.
— Молодцы! Это — отличная победа.
После этого была еще одна приятная встреча. Приезжала на аэродром Долорес Ибаррури. Останавливалась, радостно здоровалась, трогала заплаты на самолетах. Все собрались ее послушать.
— Сражение при Гвадалахаре, — говорила Долорес, — крупнейшая победа. Сорван еще один удар по Мадриду. Свыше пятидесяти тысяч итальянцев участвовало в этом подлом и коварном походе. По предварительным данным, они потеряли в сражении до десяти тысяч убитыми и ранеными.
