— Зато вон Баканов, — Назаров смелеет и кивает в сторону соседней платформы, — храпит, аж броня вздувается.
Назаров сутуловат, он все время посматривает на Уткина, будто стараясь улавливать его настроение, — и от всего этого создается впечатление, что он постоянно в поклоне перед хозяином.
— Тут поспишь! — откликается механик Баканов. — Мысли такие в голову лезут, что покоя нет. Еще несколько городов сдали…
— Еще сколько сдадим… — обещающая нотка неприкрыто звучит в грубом голосе Уткина. Лицо у него широкое, глаза колючие, верхняя губа рассечена сбоку шрамом, что придает ему мрачный, угрожающий вид. И держится он слишком уж независимо.
— Сколько сдадим — все вернем, — уверенно и, как мне показалось, с обозленностью на эту интонацию Уткина отпарировал Баканов. Этот боец, напротив, невысок, щупл, у него голубые беззащитные глаза, но какая-то особая сила внутри у него, в движениях, в голосе. И поэтому даже Уткин не решается продолжать беседу.
Комендант литерного возвращался к своему вагону. Я пошел навстречу. Двое суток едем, а познакомиться как следует не удалось.
Внезапно паровоз истошно закричал. Бешено крутанул колесами назад, но остался стоять на месте. Еще крутанул — и дернулся вперед, словно бодаясь. Первые вагоны чуть подались, и тут по составу, от платформы к платформе, побежали страшный лязг и дерганье — так начинается движение.
Подсаживаю старшего лейтенанта в вагон — одной рукой ему было бы трудно, а вторую он носит на перевязи.
Вагон заставлен ящиками, только небольшое место свободно. Здесь брошена на солому шинель, рядом чайник и два котелка.
Хозяин садится на край шинели, второй пододвигает мне. Устало прислоняется к ящикам. Лицо его измождено. Что называется — кожа да кости. Я заметил ночью: старший лейтенант подменял своих бойцов то в начале эшелона, то в хвосте. Хотя мы тоже выставляем охрану, но он продолжает нести караул по своему распорядку.
— Не удается поспать? — спрашиваю сочувствующе.
— Поспать можно, — морщится он, — да рука вот мучает.
— Где это вас так?
— Под Львовом я начинал, там сразу и сделала зарубку война, — чуть двигает в мою сторону перевязанной рукой. — Да что рука! Там навсегда лежать осталось столько, что трудно сказать.
— Тут уж не отнимешь — много они взяли внезапностью.
— Для нас ее не было, — возразил он. — Мы-то так и думали, что война вот-вот… Фашисты нагло летали над нашей территорией, по ту сторону границы накапливались войска, пограничники нам об этом рассказывали… Наш командир не ждал, как другие. Добился, чтобы нам разрешили сменить район лагерей, какими-то хитростями заполучил много боеприпасов. Когда все началось, других в казармах накрыла бомбежка. Артиллеристов в бой сразу бросили, а снарядов нету… Словом, кто был благодушным, тот дорого заплатил. А мы в полной боевой, как говорится, поспешили на выручку. Ох и люди, я вам скажу!
— Кто? — не понял я.
— Пограничники. Все как один герои. Прямо как из стали отлитые. Вцепились в границу намертво. Это уже потом принимались приказы об отходе, а им самой службой заранее приказано: стоять насмерть. Мы в первый день с пограничниками даже вышибли немцев с нашей территории. Старшина, помню, сказал: «Ну хорошо мы их отшили, теперь больше не сунутся». И весело так скомандовал: «Командиры отделений, собрать гильзы!» Говорю ему, что, мол, война. А он мне: «Была война, а теперь кончилась. И гильзы с меня завтра спросят». Вот как по первому времени бывало. Старшине через полчаса крупнокалиберный пулемет всю грудь разворотил. Он скорбно склонил голову.
— Почти все там полегли. Трое моих ребят с гранатами под танки бросились… Мы дорогу оседлали. Я за пулемет лег, на бугорочке. Накосили мы фрицев! А потом сила какая-то как подхватит меня, чувствую: в небо взлетаю. Еле потом выбрался из окружения… Вот так встретил я войну.
А я встретил ее совсем в другой обстановке. Мы с Нилой только что приехали в Сочи. И в тот же вечер с затененной парковой скамейки кто-то насмешливо окликнул:
— Смотри ты, старый друг, а не признается!
Так ведь это же Рычагов! В своем гражданском легком облачении он больше похож на молодого спортсмена (да ему и было-то всего лет тридцать), и уж никак нельзя было заподозрить, кто он на самом деле. А за четыре года вырос мой бывший комэск до генерал-лейтенанта, начальника ВВС РККА. Вскоре после Испании уехал Павел Васильевич в Китай, руководить действиями советских летчиков-добровольцев. Я в то время формировал полк на Дальнем Востоке. Потом судьба свела нас в боях с японскими захватчиками на озере Хасан (он стоял во главе действовавшей там советской авиации). И еще позже встретились на войне с белофиннами.
Знакомятся с Нилой. А с Машей Нестеренко, женой Рычагова, я знаком. Она — известная в стране летчица, одно время служила у меня в полку.
— А как с Олей у тебя вышло? — спрашивает Рычагов, выбрав момент, когда женщины отошли чуть вперед. — Я же помню, как ты в Испании скучал по ней.
