И я подумал: а чем черт не шутит? Если номер выйдет, все же опытные летчики придут к нам. Переписал фамилии — и тут же телеграмму в Москву. Еще и обосновал: люди, мол, опытные, а в боях не бывали. И разрешение пришло!
Так что в запасный полк из «совсем зеленых» осталось взять только четверых.
Брали четверых, а прибыли на фронт — оказалось, что их шестеро.
Когда прилетели, обнаружилось два лишних самолета.
— А эти откуда?
Никто ничего не мог сказать.
— С нами летели?
— С нами. Позвали летчиков.
— Вы откуда?
— Из второго гвардейского.
Ну и наглец вот этот, что стоит чуть впереди и отвечает.
— Ваша фамилия?
— Сержант Слезкин.
— Как оказались здесь?
— Мы решили попасть в ваш гвардейский полк — и никуда больше.
— Дезертиры, значит? Пожали плечами.
— Мало того, — отчитываю их. — Вы представляете себе, что значит украсть самолет? И сбежать на нем?
— Так ведь на фронт…
Ну что ты будешь делать! Пришлось срочно давать телеграмму заместителю командира запасного полка Акуленко — товарищу по Испании и финской кампании, чтобы уладил.
А все Скрыпник! Это он встретил в Сейме, в запасном полку, своего давнего приятеля Слезкина, и тот решил во что бы то ни стало уйти на фронт с нами. Прихватил и еще одного такого же бесшабашного.
Теперь вот наставляет его своими рассказами Скрыпник.
— Главное — не мчись в бой, как по струне, надо много маневрировать.
— Конечно, — соглашается Слезкин. А Панкин взял на гитаре последний аккорд, приглушил. Нависла тишина. И, будто стряхнув серьезное настроение, вызванное песней, Панкин с прежней шутливостью позвал:
— Товарищ Булкин!
— Он уже спит, — ответил Булкин.
— Вот пусть он чего-нибудь еще прочтет, а потом спит.
— Может, кто анекдот расскажет, а? — взмолился Булкин.
— Надоели анекдоты, хотим серьезного искусства.
— Истосковались, Булкин.
— Изголодались…
— Ладно, — остановил этот поток Булкин. Он, конечно, притворялся, играл свою игру, а вообще-то ему приятно такое внимание. — Есть у Константина Симонова стихотворение «Однополчане»…
Булкин читал красиво, умел придать своему голосу именно то настроение, каким дышит стих. Он говорил о людях, которых война сводит в один окоп, которым суждено пройти большую дорогу к победе…
— Хорошо! — отозвался комэск третьей Тришкин. — И про Кенигсберг, что мы там будем, и про наше поколение.
— А смотрите, ребята, — мне показалось, что при этих словах Панкин привстал, — как нас ни били, как ни пер фашист поначалу, а ни у кого ни на миг не было сомнения, что мы победим, правда?
— Что верно, то верно.
— Ни на миг!..
— Интересно, как оно будет? Ну придем мы в Берлин, ну окончится война. А вот как потом?
— Потом очень просто, — опять заговорил Панкин. — Уеду куда-нибудь на необитаемый остров. Или в тайгу. Чтоб никого на пятьсот километров, только гитара, со мной. Тишины хочу. А потом вернусь к разумному человечеству и женюсь. Вот так, братцы. А ты, Глеб?
Начинался диалог двух заместителей комэсков — из второй и третьей.
— Я тоже вначале в тайгу собирался, — взвешивающе сообщает Глеб Коновалов. — Но как узнал, что и ты туда, — переменил решение. Для меня главное — с тобой не встречаться. Надоел. Тем более, дети у тебя пойдут, верно?
— Само собой.
— И на тебя похожие?
— Надеюсь.
— Ну вот. Такие же горластые будут. На всю тайгу. То им ветер не оттуда дует, то солнце не там торчит.
— Никуда вы друг от друга не денетесь, — вступает зам из первой. Земля-то маленькая. Все эти бои да фронтовые невзгоды действительно — как это там, Булкин? — «завяжут наше поколенье…»
— «Завяжут наше поколенье в железный узел навсегда…»
Мы думаем о будущем. Пройдут годы, — но мы не знаем, сколько их пройдет, — и наступит победа. Не все доживут — но мы еще не знаем, кому суждено дожить. Не знаем, кого куда забросит судьба. Не думаем пока, что будем стареть и все острее ощущать привязанность к тем, с кем свели нас годы войны. И что сами эти годы станут центром всей нашей жизни, что выделится из всей массы людей особое поколение, которых и двадцать и тридцать лет спустя не перестанут называть фронтовиками. Что они, волнуясь, будут торопиться на назначенные полковые встречи, и дети не смогут сдержать недоумения: отчего вызывает слезы в глазах родителей эта песня, отчего они до сих пор живут воспоминаниями, отчего так сильна власть прошлого?
Мы еще ничего этого не знаем. У нас просто ночлег на сеновале. Мы прибыли на Калининский фронт и ожидаем в Выдропужске погоды и приказа.
И просто стоит ночь, шуршит холодный дождь.
И фонарь отбрасывает короткие свои блеклые лучи. И Булкин читает стихи…
Таков обычай: первый проснувшийся оповещает всех о погоде. Вот и сейчас дверь заскрипела, пахнуло сырым воздухом и сонный голос сообщил:
— Братцы, беспросветно!
На сене завозились, кто-то вкусно зевнул, кто-то, потянувшись, выдохнул: «Хо-орошо поспали!», кто-то поглубже запрятал голову в воротник куртки.
Сквозь звуки дождя и ветра пробился рокот и оборвался неподалеку. Судя по всему, мотоцикл. Забубнили голоса, дверь опять заскрипела, и часовой громким шепотом позвал:
— Товарищ полковник, вас на КП корпуса вызывают.
