Но тем не менее Достоевский не сломался, живя в жутких условиях, а наоборот, закалился и вынес из той поры замыслы своих шедевров. Хотя впоследствии он вспоминал: «Это был ад, тьма кромешная».
Надо отдать должное всем людям, пытавшимся облегчить жизнь Ф.М. Достоевского. Если взять во внимание, сколько имелось доносчиков, сколько плелось интриг и насколько такие люди рисковали своим положением, их участие становится еще более ценным. Я упоминала чуть ранее медицинский персонал острога, теперь стоит вспомнить имя Алексея Федоровича де Граве, коменданта Омской крепости. Достоевский не мог в «Записках из Мертвого дома», где он описывает происходящее на каторге, рассказать о послаблениях, которые ему оказывали, чтобы не подвести этих людей, но даже там он говорил, что «комендант был человек очень порядочный». Более того, в июле 1859 года Федор Михайлович, отбыв полный срок своей ссылки и получив разрешение жить в Твери, по пути из Семипалатинска нанес визит А.Ф. де Граве. А после смерти Федора Михайловича его жена А.Г. Достоевская нашла фотографию А.Ф. де Граве и хранила ее в фотоальбоме, что тоже говорило об особом отношении к этому человеку в семье Достоевских. Федор Михайлович говорил позже: «Если бы я не нашел здесь (на каторге. –
Четыре года тянулись бесконечно долго. Никогда не оставаясь один (в силу условий содержания), Достоевский постоянно переоценивал свое прошлое. «…Я пересматривал всю прошлую жизнь, перебирал все до последних мелочей, вдумывался в мое прошлое, судил себя неумолимо и строго и даже в иной час благословлял судьбу за то, что она послала мне это уединение, без которого не состоялся бы ни этот суд над собой, ни этот строгий пересмотр прежней жизни…» Там, в остроге, увидев много ужасных картин, узнав тех людей, о которых ранее знал только понаслышке, Ф.М. Достоевский разглядел под грубой маской оных силу и самобытность русского народа. «И в каторге между разбойниками я, в четыре года, отличил наконец людей. Поверишь ли: есть характеры глубокие, сильные, прекрасные… Сколько я вынес из каторги народных типов, характеров! Я сжился с ними и потому, кажется, знаю их порядочно. Сколько историй бродяг и разбойников и вообще всего черного, горемычного быта! На целые тома достанет». И это слилось с теми детскими и юношескими образами униженных и оскорбленных, которые он наблюдал когда-то.
Также будущий великий писатель именно в остроге утвердился в своей вере. Он писал: «Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но с ревнивой любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной»[55]. Более того, существенно позже, в 1874 году, Достоевский говорил: «…Мне тогда судьба помогла, меня спасла каторга… совсем новым человеком сделался… Я там себя понял… Христа понял… русского человека понял и почувствовал, что я и сам русский, что я один из русского народа. Все мои самые лучшие мысли приходили тогда в голову…» Вы только прочувствуйте эти слова! Не озлобиться, не сломаться, а пересмотреть свою прошлую жизнь, вынести из нее уроки и в каторге увидеть свет – свет в людях, свет в вере, свет в происходящем. Такое под силу далеко не каждому.
«За этими воротами был светлый, вольный мир, жили люди, как и все. Но по сю сторону ограды о том мире представляли себе как о какой-то несбыточной сказке»[56]. Однажды ворота открылись… 15 февраля 1854 года срок каторги закончился, и писатель навсегда покинул это страшное место – Омский острог. Далее – ссылка. В марте 1854 года в город Семипалатинск в Сибирский 7-й линейный батальон прибыл рядовой Федор Михайлович Достоевский.
