Достоевский. Энциклопедия полностью

За четыре года до романного времени Кириллов познакомился со Ставрогиным, который духовно растлил его и, по словам Шатова, довёл разум инженера «до исступления». Несколько лет Кириллов провёл в Америке вместе с Шатовым и в Европе (общаясь близко с Петром Верховенским) и за эти годы превратился в нелюдима, фанатика, одержимого «неподвижной идеей». Дойдя путём размышлений до отрицания Бога, Кириллов и пришёл к логическому выводу: сознать, что Бога нет и в то же время самому не стать Богом — бессмысленно; тот кто это поймёт, должен непременно убить себя, чтобы доказать своё право стать человеко-Богом.

^{Кириллов перед самоубийством. Художник М. А. Дурнов.}

И вот перед такой великой задачей инженер вдруг связывает себя (и тем самым отодвигает на несколько дней своё запланированное соперничество с Богом) вполне ничтожным добровольным обязательством перед мелкими «бесами»: взять на себя их бессмысленное преступление — убийство Шатова. Можно по-разному объяснять это, но не следует сбрасывать со счетов и обыкновенные «человеческие» мерки: Кириллов не то чтобы трусил и колебался перед исполнением приговора самому себе, но «ещё минуточку» у Судьбы явно выкраивал. И как кстати именно в этот момент-период подвернулись под руку доморощенные бесы! О естественном человеческом тоскливом страхе Кириллова перед смертью убедительно свидетельствует описание сцены самоубийства. В тёмной комнате, освещённой лишь огарком свечи, под диктовку Петра Верховенского Кириллов, находясь уже в состоянии нездоровом («Лицо его было неестественно бледно, взгляд нестерпимо тяжёлый…»), пишет записку-самонаговор, беря на себя убийство Шатова. Причём, ведёт-держит он себя так, что Верховенский то и дело тревожится: не застрелится, раздумает!.. А когда Кириллов выбежал с револьвером в другую комнату, плотно притворил за собой дверь и там всё затихло на долго, на «бесконечно», на десять и больше минут, мелкий бес и вовсе, перестав верить в самоубийство, начинает строить планы уже убийства этого труса своими руками. И далее следует потрясающая сцена, когда Верховенский входит в комнату, держа свой револьвер наготове, и не обнаруживает в ней Кириллова — тот прячется за шкафом, затем кусает Верховенского за палец и только после этого, оставшись опять один, стреляется. В первый день по возвращении из-за границы Кириллов в диалоге с хроникёром признаётся, что ищет «причины, почему люди не смеют убить себя», собирается даже написать на эту тему «сочинение» и далее формулирует: от самоубийства людей удерживают только две вещи — боязнь боли и «тот свет», то есть вопрос о бессмертии души. Причём, боль поставлена на первое место и уточняется, что хотя это и «маленькая вещь» по сравнению со второй (философской), но «тоже очень большая». Именно эту «маленькую большую вещь» и перебарывал, подавлял в себе Кириллов целую четверть часа с револьвером в руке, спрятавшись в тёмной комнате за шкафом. Впрочем, не стоит упрощать Кириллова: обычная человеческая боязнь смерти, нежелание смерти, отвращение к смерти — это лишь одна из составляющих сложного клубка комплексов, удерживающих инженера-самоубийцу на этом свете ещё несколько «лишних» дней и эту последнюю предсмертную четверть часа. В том же разговоре с Антоном Лаврентьевичем он объединил, так сказать, материю и дух, физиологию и философию в двух сентенциях-постулатах: «Бог есть боль страха смерти» и «кто смеет убить себя, тот Бог». И прав, разумеется, тот же Верховенский, который «понял, например, что Кириллову ужасно трудно застрелить себя и что он верует, пожалуй, “пуще попа”…» Причём, Петруша остаётся при таком мнении вплоть до самого выстрела Кириллова, хотя тот буквально за полчаса до того самолично и убеждённо изложил ему свою идею-теорию.