В 70-х годах началось сотрудничество новых еврейских публицистов — <…> Л. Леванды, критика С. Венгерова, поэта Н. Минского — в общей русской печати (Минский <…> в русско-турецкую войну собирался ехать воевать за братьев-славян). <…> Тем временем центр еврейской интеллигенции переместился из Одессы в Петербург, там выдвигались новые литераторы, адвокаты — как руководители общественного мнения.
<…>
А рядом с развитием еврейской печати не могла не начать развиваться и еврейская литература — сперва на иврите, потом на идише, потом и на русском, стимулируясь образцами русской литературы. При Александре II «немало было еврейских писателей, которые убеждали своих единоверцев учиться русскому языку и смотреть на Россию, как на свою родину».
В условиях 60–70-х годов еврейские просветители, ещё столь немногочисленные и окружённые русской культурой, и не могли двинуться иначе, как — к ассимиляции, «по тому направлению, которое при аналогичных условиях привело интеллигентных евреев Западной Европы к односторонней ассимиляции с господствующим народом», — с той, однако, разницей, что в странах Европы общекультурный уровень коренного народа всегда бывал уже более высок, а в условиях России ассимилироваться предстояло не с русским народом, которого ещё слабо коснулась культура, и не с российским же правящим классом (по оппозиции, по неприятию) — а только с малочисленной же русской интеллигенцией, зато — вполне уже и секулярной, отринувшей и своего Бога. Так же рвали теперь с еврейской религиозностью и еврейские просветители, «не находя другой связи со своим народом, совершенно уходили от него, духовно считая себя единственно русскими гражданами».
Устанавливалось и «житейское сближение между интеллигентными группами русского и еврейского общества». К тому вело и общее оживление, движение, жизнь вне черты оседлости некоторой категории евреев, к тому и развитие железнодорожного сообщения (и поездки за границу), — «всё это способствовало более тесному общению еврейского гетто с окружающим миром». — А в Одессе к 60-м годам и «до одной трети <…> евреев говорили по-русски». <…> «По сравнению с другими городами черты оседлости в Одессе проживало больше евреев — лиц свободных профессий <…>, у которых сложились хорошие отношения с представителями русского образованного общества и которым покровительствовала высшая администрация города <…>. Особенно покровительствовал евреям <…> попечитель Одесского учебного округа в 1856–58 <выдающийся хирург и ученый в области прикладной медицины —
<…>
Итак, вообще «среди просвещённого еврейства стал усиливаться <…> процесс уподобления всему русскому». «Европейское образование, знание русского языка стали необходимыми жизненными потребностями», «все бросились на изучение русского языка и русской литературы; каждый думал только о том, чтобы скорее породниться и совершенно слиться с окружающей средою», не только усвоить русский язык, но ратовали «за полное обрусение и проникновение “русским духом”, чтобы “еврей ничем, кроме религии, не отличался от прочих граждан”». — Современник эпохи <…> передавал это так: «Все стали сознавать себя гражданами своей родины, все получили новое отечество». — «Представители еврейской интеллигенции считали, что они “обязаны во имя государственных целей отказаться от своих национальных особенностей и <…> слиться с той нацией, которая доминирует в данном государстве”. Один из еврейских прогрессистов тех лет писал, что “евреев, как нации, не существует”, что они “считают себя русскими Моисеева вероисповедания” <…>. “Евреи сознают, что их спасение состоит в слиянии с русским народом”».
<…>
В те годы обрусение русских евреев было «весьма желанным» и для российского правительства. Русскими властями «общение с русской молодёжью было признано вернейшим средством перевоспитания еврейского юношества, искоренение в нём “вражды к христианам”».
<…>
Однако в описываемое время «к "русской гражданственности“ приобщались лишь отдельные небольшие группы еврейского общества, и притом в более крупных торгово-промышленных центрах <…>. И таким образом создавалось преувеличенное представление о победоносном шествии русского языка вглубь еврейской жизни». А «широкая масса оставалась в стороне от новых веяний. она была изолирована не только от русского общества, но и от еврейской интеллигенции». Еврейская народная масса и в 60–70-е годы ещё оставалась вне ассимиляции, и угрожал отрыв от неё еврейской интеллигенции. (В Германии при еврейской ассимиляции такого явления не было, ибо там не было «еврейской народной массы» — все стояли выше по социальной лестнице и не жили в такой исторической скученности).
Да и в самой еврейской интеллигенции уже в конце 60-х годов прозвучали тревожные голоса против такого бы обращения евреев-интеллигентов просто в русских патриотов. Первый об этом заговорил Перец Смоленский в 1868: что ассимиляция с русским обликом носит для евреев «характер народной опасности»; что хотя не надо бояться просвещения, но и не следует порывать со своим историческим прошлым; приобщаясь к общей культуре, надо уметь сохранить свой национальный духовный облик, и «что евреи не религиозная секта, а нация». Если еврейская интеллигенция уйдёт от своего народа — он не вырвется из административного угнетения и духовного оцепенения.
<…>
Тем временем, за те же 70-е годы, менялось и отношение к евреям русского общества, в высшем взлёте александровских реформ — самое благожелательное. Немало насторожили русское общество публикации Брафмана <о них подробно речь пойдет ниже —
<…> С 1874 года, <после принятия нового> воинского устава и образовательных льгот от него, — резко усилился приток евреев в общие, средние и высшие учебные заведения. Скачок этот был очень заметен. И теперь мог выглядеть слишком большим. Из Северо-Западного края ещё раньше раздавался «призыв к ограничению приёма евреев в общие учебные заведения». А в 1875 и министерство народного просвещения указало правительству на «невозможность поместить всех евреев, стремящихся в общие учебные заведения, без стеснения христианского населения».
Прибавим сюда укоризненное свидетельство Г. Аронсона, что и Менделеев в Петербургском университете «проявлял антисемитизм». Еврейская энциклопедия суммирует всё это как «наступивший в конце 70-х гг. поворот в настроении части русской интеллигенции <…>, отрекшейся от идеалов предыдущего десятилетия, особенно по <…> еврейскому вопросу».
Однако примечательная черта эпохи состояла в том, что настороженное (но никак не враждебное) отношение к проекту полного еврейского равноправия проявляла пресса, разумеется больше правая, а не круги правительственные. В прессе можно было прочесть: как можно «дать все права гражданства этому, упорно фанатическому племени и допустить его к высшим административным постам! <…> Только образование. и общественный прогресс могу искренне сблизить <евреев> с христианами <…>. Введите их в общую семью цивилизации — и мы первые скажем им слово любви и примирения». «Цивилизация вообще выиграет от этого сближения, которое обещает ей содействие племени умного и энергичного. евреи <…> придут к убеждению» что пора сбросить иго нетерпимости, к которой привели слишком строгие толкования талмудистов». Или: «Пока образование не приведёт евреев к мысли, что надо жить не только на счёт русского общества, но и для пользы этого общества, до тех пор не может быть и речи о большей равноправности, чем та, которая существует». Или: «если и возможно дарование евреям гражданских прав, то во всяком случае их никак нельзя допускать к таким должностям, "где власти их подчиняется быт христиан, где они могут иметь влияние на администрацию и законодательство христианской страны“»[222].
<Итак,> в России обстановка шла <к предоставлением евреям политических и гражданских прав>. С 1880 наступила и «диктатура сердца» Лорис-Меликова — и велики и основательны стали надежды российского еврейства на несомненное, вот уже близкое получение равноправия, канун его.
И в этот-то момент — народовольцы убили Александра II, перешибив в России много либеральных процессов, в том числе и движение к полному уравнению евреев [СОЛЖЕНИЦЫН. С. 172–178, 183].
