Об инциденте с профессором Мишрой к тому времени было известно всему университету.
– О, кстати, – вмешался в разговор физик. – А что слышно о твоей должности на кафедре?
Пран медленно вдохнул.
– Ничего, – сказал он.
– Но вот уже несколько месяцев у вас открыта вакансия.
– Я знаю, – сказал Пран. – Это даже рекламировалось, но они, кажется, не хотят назначать дату собрания отборочной комиссии.
– Это неправильно. Я поговорю с кем-нибудь из «Брахмпурской хроники», – сказал молодой физик.
– Да-да! – с энтузиазмом сказал Сунил. – Нам стало известно, что, несмотря на хроническую нехватку персонала на факультете английского языка нашего известного университета и наличие более чем подходящего кандидата на должность, которая вакантна уже долгое время…
– Пожалуйста, – сказал Пран с тревогой в голосе. – Пусть все просто идет своим чередом. Не привлекайте к этому газеты!
Некоторое время Сунил что-то обдумывал с серьезным видом.
– Ну ладно, ладно тебе, выпей! – внезапно сказал он. – Почему же ты сидишь без выпивки?
– Сперва он полчаса маринует меня, не предлагая выпить, а затем спрашивает, почему я не пью! Я буду виски с водой, – сказал Пран, уже не так возбужденно.
Вечер продолжался, и все разговоры перешли к городским новостям, постоянным низким показателям Индии в международных соревнованиях по крикету («Сомневаюсь, что мы когда-либо выиграем хотя бы отборочный тур», – сказал Пран с уверенным пессимизмом), к политике в Пурва-Прадеш и мире в целом, а также к особенностям разных преподавателей – как из университета Брахмпура, так и – для стефанцев – из колледжа Святого Стефана в Дели. К удивлению «нестефанцев», стефанцы ворчливым хором затянули: «В моем классе я скажу одно: ты можешь не понимать, можешь не желать понять, но ты поймешь!»
Ужин был подан, и был он скуден, как и предвидел Пран. Сунил, несмотря на все его добродушные издевательства над друзьями, сам подвергался издевательствам со стороны старого слуги, чья привязанность к господину (которому он служил еще с тех пор, как Сунил был ребенком) была равна нежеланию этого самого слуги выполнять какую-либо работу. За ужином произошла дискуссия – довольно бурная и бессвязная, поскольку под воздействием виски ее участники находились либо в воинственном, либо в эксцентричном расположении духа – об экономике и политической ситуации. Полностью разобраться в ее содержании было сложно, но отчасти дело обстояло так:
– Послушайте, единственная причина, по которой Неру стал премьер-министром, заключалась в том, что он был любимчиком Ганди. Это всем известно. Все, что он умеет, – толкать свои чертовски длинные речи, которые ни к чему не ведут. Он даже никогда, похоже, ни на чем не настаивает. Просто вдумайтесь! Даже в партии Конгресс, где Тандон и его соратники прижимают его к стенке, что он делает? Он просто соглашается, и мы имеем то, что…
– Но что он может сделать? Он не диктатор.
– Не будете ли вы любезны не перебивать? Я спрашиваю, могу ли я высказать свою точку зрения? После этого вы вольны говорить все, что захотите, и сколько вам будет угодно! Так что же делать Неру? Я имею в виду: что же он делает? Он получил сообщение от некоего общества, которое просило его выступить, и он сказал: «Мы часто ощущаем тьму». Тьма… кого волнует его тьма и что творится в его голове? Его голова может быть красивой, словно роза, которая отлично будет смотреться в петлице, но нам нужен человек с твердым сердцем, а не с чутким. Это его долг как премьер-министра – вести страну. А у него просто не хватает силы характера.
– Ну…
– Что «ну»?
– Вы говорите просто об управлении страной. Для начала попробуйте накормить людей. Удержать индусов от истребления мусульман… или же наоборот. И попробуйте отменить заминдари, в чем вам будут препятствовать на каждом шагу.
– Он не делает этого как премьер-министр – доходы от земли не являются главным предметом вопроса. А государство – является. Неру будет произносить расплывчатые речи, но вы спроси́те Прана – кто на самом деле мозг, стоящий за нашим законопроектом об отмене заминдари?
– Да, – признал Пран, – это мой отец. Во всяком случае, мама говорит, что он работает ужасно много и иногда возвращается из секретариата за полночь, уставший как собака, а затем читает до утра, чтобы подготовить аргументы к завтрашнему дню в Заксобрании. – Он коротко рассмеялся и покачал головой. – Мама волнуется, потому что он портит свое здоровье. «Двести статей – сотня язв», – считает она. И теперь, когда законопроект об отмене заминдари в Бихаре объявлен неконституционным, все в панике. Словно недостаточно такого повода для паники, как проблемы в Чоуке.
– А что за проблемы в Чоуке? – спросил кто-то, думая, что Пран имел в виду событие, случившееся буквально сегодня.
– Раджа Марха и его проклятый храм Шивы, – сразу же сказал Хареш. Хотя он и был здесь единственным приезжим, но уже узнал кое-какие факты от Кедарната и принял их близко к сердцу.
– Не называйте его проклятым храмом Шивы, – сказал историк.
– Этот проклятый храм Шивы уже стал причиной достаточного количества смертей.
