Хареш придирчивым взглядом осмотрел туфли. Сделаны они были мастерски. Великолепные, ровные строчки, хоть и на простой швейной машинке – вот она, тут и стоит. И затяжка аккуратная – ни пузырька, ни морщинки. И отделка прекрасная – вплоть до цвета кожи внутри перфорации. Он был более чем доволен. Его требования были строгими, но теперь он заплатил Джагату Раму в полтора раза больше, чем обещал.
– Я свяжусь с вами, – пообещал он.
– Что ж, Хареш-сахиб, я очень надеюсь на это, – ответил Джагат Рам. – Вы действительно уезжаете сегодня? Жаль.
– Да, к сожалению.
– И вы оставались только ради этого?
– Да, иначе я бы уехал через два дня, а не через четыре.
– Ну, надеюсь, им там, в «КОКК», понравится эта пара.
На том они распрощались. Хареш уладил кое-какие рутинные дела, сделал несколько небольших покупок, съездил к Сунилу вернуть его броги, упаковался, попрощался и нанял тонгу до вокзала, чтобы успеть на вечерний поезд в Канпур. По пути он завернул к Кедарнату, чтобы поблагодарить его.
– Надеюсь, что смогу помочь тебе, – сказал Хареш, с теплотой протягивая другу руку на прощание.
– Вина говорит – ты уже помог.
– Я имею в виду бизнес.
– И я тоже очень надеюсь, – сказал Кедарнат. – И знаешь, если я еще чем-то могу быть…
Они пожали руки.
– Скажи мне… – внезапно спросил Хареш. – Я уже давно собираюсь спросить тебя… откуда у тебя эти шрамы на ладонях? Это не похоже на травмы от машины – тогда бы шрамы были и на тыльных сторонах тоже.
Несколько секунд Кедарнат молчал, словно приспосабливаясь к иному направлению мыслей.
– Я получил их во время Раздела, – сказал он. И после паузы продолжил: – Когда мы были вынуждены бежать из Лахора, мне удалось получить место в конвое армейских грузовиков, мы сели в первый грузовик – мой младший брат и я. Что может быть безопаснее, думал я. Но, видишь ли, это был Белуджийский полк. Они остановились перед мостом через Рави, а мусульманские головорезы выскочили из-за лесозаготовок и напали на нас с копьями. У моего младшего брата остались отметины на спине, а у меня – вот эти шрамы на ладонях и кистях – я пытался остановить острие копья… Потом месяц в больнице лежал.
Лицо Хареша выдало его – он был в ужасе. А Кедарнат продолжил рассказ, закрыв глаза, но голос у него был спокойный:
– За две минуты они закололи двадцать или тридцать человек – у кого-то погиб отец, у кого-то – дочь… На наше счастье, с другой стороны реки подошел гуркхский полк, и они открыли огонь. И, ну, головорезы сбежали, а я теперь здесь, рассказываю тебе эту историю.
– А где была твоя семья? – спросил Хареш. – В других грузовиках?
– Нет, я отправил их чуть раньше – поездом. Бхаскару было всего шесть в то время. Но поездом тоже было совсем небезопасно ехать, как тебе известно.
– Наверное, не надо было мне все это спрашивать у тебя, – сказал Хареш, чувствуя себя непривычно пристыженным.
– Нет-нет… все в порядке. Нам повезло, насколько это только возможно. Торговец-мусульманин, который раньше владел моей лавкой здесь, в Брахмпуре… он… ну… Как ни странно, но после всего, что случилось, я по-прежнему скучаю по Лахору, – сказал Кедарнат. – Но тебе уже надо поторопиться, а то опоздаешь на поезд.
Узловая станция Брахмпур была людной, шумной и смрадной, как всегда: шипящие клубы пара, свистки прибывающих поездов, суетливый гомон пассажиров. Хареш вдруг почувствовал, что очень устал. Был уже седьмой час, но жара не спадала. Он прикоснулся к агатовой запонке и удивился ее прохладе.
Взглянув на толпу, он заметил молодую женщину в голубом хлопковом сари, стоявшую рядом с матерью. Преподаватель английской литературы, которого он встретил на вечеринке у Сунила, провожал их на калькуттский поезд. Мать стояла к Харешу спиной, так что он не смог как следует ее рассмотреть. А у дочери лицо было поразительное. Оно не блистало классической красотой, от него не трепетало сердце, как от той фотографии, которую он носил при себе, – но это лицо обладало такой притягательной силой, что Хареш на мгновение остановился. Казалось, будто эта молодая женщина решительно борется с печалью, которая гораздо больше и глубже обычной перронной грусти расставания. Хареш вознамерился было задержаться и заново представиться молодому лектору, но что-то в выражении лица девушки – погруженность в себя, почти отчаяние – остановило его. К тому же его поезд был уже на подходе, его кули[207] уже ушел далеко вперед, и Хареш, будучи человеком невысокого роста, забеспокоился, что потеряет его в толпе.
