– Поверьте мне, господин, проблем не будет, – уверил он окружного магистрата. – Агарвал-сахиб только что звонил мне лично. Он говорит, мне следует поехать в Мисри-Манди, чтобы присоединиться к ПК, – так что я отправляюсь туда, господин, как только вы покинете участок, разумеется. – И он поспешно удалился, прихватив с собой двоих младших офицеров, оставив котвали фактически на попечении главного констебля. – Я немедленно отошлю сюда инспектора, господин, – заверил он. – Вам не нужно здесь оставаться, господин, – прибавил он заискивающе. – Время позднее. Все спокойно. Рад сообщить, что после предыдущих волнений в мечети мы разрядили обстановку.
Кришан Дайал остался с отрядом из примерно дюжины констеблей, подумав, что дождется возвращения инспектора, а потом решит, идти ли домой. Его жена привыкла, что он возвращается в неурочное время, и дождется его, звонить ей нет необходимости. Магистрат не ожидал, что может начаться бунт, он просто чувствовал, что напряжение растет и рисковать не стоит. Он был уверен, что министр внутренних дел ошибся, выбирая между Чоуком и Мисри-Манди, но министр внутренних дел был, пожалуй, самым влиятельным человеком после главного министра, а он сам – всего лишь ОМ.
Так он сидел в спокойном, но несколько встревоженном расположении духа, когда услышал то, что вспомнят несколько полицейских при последующем расследовании – расследовании, которое положено проводить старшему офицеру после каждого приказа открыть огонь. Сперва окружной магистрат услышал одновременное гудение раковины и крики муэдзина. ОМ они слегка обеспокоили, но в донесениях относительно проповеди имама не цитировались его пророческие слова о раковине. Затем, чуть погодя, долетел приглушенный рокот голосов, издалека доносились крики, и крики эти все усиливались. Еще до того, как он смог различать отдельные возгласы, Дайал сообразил, чтó именно кричат, – по направлению, откуда они доносились и общей форме и пылу звучания. Он послал полицейского на самый верх здания – на третий этаж – определить, где находится толпа. Толпы видно не было – ее загораживал лабиринт домов, – но головы зевак на крышах домов были повернуты в одну сторону, так что удалось обозначить ее местонахождение. Когда крики «Аллаху Акбар! Аллаху Акбар!» приблизились, Дайал незамедлительно велел маленькому отряду из двенадцати констеблей выстроиться вместе с ним в шеренгу – винтовки наготове – перед фундаментом и зачатками стен храма Шивы. У него в мозгу промелькнула шальная мысль, что, несмотря на службу в армии, он не научился мыслить тактически в условиях городского бунта. Неужели нельзя придумать ничего лучше, чем исполнить этот безумный жертвенный долг, стоя у стены перед лицом превосходящих сил противника?
Под его эффективным командованием оказались констебли-мусульмане и констебли-раджпуты, но в основном мусульмане. До Раздела в полиции служило огромное количество мусульман – благодаря твердой империалистической политике «разделяй и властвуй»: британцам было на руку, чтобы индусов, составлявших большинство конгресс-валл, избивало при случае большинство полисменов-мусульман. Даже после исхода в Пакистан в 1947 году в полиции продолжало служить немало мусульман. И их не радовала перспектива стрелять в братьев по вере.
Кришан Дайал держался принципа, что хотя и не всегда необходимо применять максимальную силу, однако всегда необходимо продемонстрировать, что ты готов к этому. Звучным голосом он объявил полицейским, что стрелять они должны только по его приказу. Сам он тоже стоял с пистолетом в руке. Но чувствовал себя куда более уязвимым, чем когда-либо прежде в жизни. Он сказал сам себе, что хороший офицер вместе с войском, на которое он полностью может положиться, почти всегда сумеет выстоять, но его терзали сомнения насчет «полностью», а «почти» беспокоило его не на шутку.
Как только толпа, которую все еще отделяли от них несколько переулков, появится из-за последнего поворота и устремится в атаку прямо на храм, жалкие и неэффективные полицейские силы будут уничтожены. Только что прибежали двое и сообщили магистрату, что в толпе тысяча человек, что они хорошо вооружены и, учитывая их скорость, вот-вот появятся. Теперь, зная, что он может погибнуть через несколько минут – и если выстрелит, и если не выстрелит, – юный ОМ на миг вспомнил о своей жене, о родителях и, наконец, о старом школьном учителе, конфисковавшем однажды синий игрушечный пистолет, который он принес в класс. С горних высот этих мыслей магистрата спустил главный констебль, торопливо окликнувший его:
– Сахиб!
– Да… да?
– Сахиб, вы действительно намерены стрелять, если придется?
Главный констебль был мусульманином. Для него было, наверное, немыслимо и странно, что он вот-вот умрет, стреляя в мусульман. Мусульмане, защищающие недостроенный индуистский храм, оскорбляли ту самую мечеть, в которой он сам так часто возносил молитвы.
– А ты как думаешь? – ответил Кришан Дайан, и голос его не оставлял места для сомнений. – Мне повторить приказ?
