А после того как они занялись любовью – даже больше, чем всем. Как и в случае с другой частой причиной семейных раздоров, Саида-бай тем больше возбуждала голод, чем меньше заставляла голодать[246]. Отчасти дело было в ее потрясающей умелости: она знала толк в ласках. Но главным образом за это отвечала накхра – искусство изображать обиду и недовольство, которому ее с юности учили мать и другие куртизанки Тарбуз-ка-Базара. Причем у Саиды-бай это получалось сдержанно, едва заметно и оттого бесконечно правдоподобно. Одна слезинка, одна невзначай оброненная фраза или даже легкий намек на то, что какие-то слова или поступок Мана причинили ей боль, – и сердце его обливалось кровью. Он готов был любой ценой защищать ее от этого жестокого и несправедливого мира. Он прижимался щекой к ее плечу, целовал в шею и поминутно заглядывал в глаза любимой: не повеселела ли, не воспряла ли духом? Когда Саида наконец одаривала его светлой печальной улыбкой, что покорила его на празднике Холи в Прем-Нивасе, Мана охватывало неудержимое влечение. Саида-бай это видела и улыбалась лишь в том случае, если сама была в настроении его ублажать.
Одну иллюстрацию из подаренного им сборника стихов Галиба она поместила в рамку. Страничку, которую раджа Марха в бешенстве вырвал из книги, она вешать на стену не осмелилась, дабы не вызвать у него новый приступ гнева. В рамке на стене висела другая иллюстрация: юная дева в светло-оранжевом одеянии сидит на светло-оранжевом коврике, держа тонкими пальцами инструмент, отдаленно напоминающий ситар, и глядит через арку на таинственный сад. Лицо у девушки тонкое, точеное – в отличие от лица Саиды, вполне привлекательного, однако не слишком красивого, – а музыкальный инструмент получился у художника настолько стилизованным и изящным, что на нем и играть-то было нельзя (то ли дело крепкая и верная фисгармония Саиды!).
Ман ничуть не расстроился, что книга безнадежно испорчена, ведь Саида-бай повесила страничку на стену, – значит, подарок ей действительно дорог! Ман лежал в ее спальне, смотрел на картину в рамке и чувствовал, как сердце наполняется благодатью, столь же таинственной, как и зеленый сад в проеме арки. Упиваясь воспоминаниями о жарких утехах или с наслаждением жуя кокосовый пан, только что предложенный ему на кончике резной серебряной булавки, он думал, что Саида, ее музыка и ее любовь увлекают его в райский сад, неземной и при этом абсолютно настоящий.
– Невозможно вообразить, – однажды произнес Ман полусонно, – что наши родители тоже когда-то… как мы с тобой…
Эти слова поразили Саиду-бай своей пошлостью. Ей вовсе не хотелось воображать домашние постельные утехи Махеша Капура – и вообще кого бы то ни было. Своего отца она не знала, а мать, Мохсина-бай, тоже всегда говорила, что не помнит его. Семейный очаг и заботы, связанные с домашней жизнью, никогда не манили Саиду. Брахмпурские сплетницы называли ее разлучницей и утверждали, что она разрушила не один крепкий союз, заманивая в свои грязные сети незадачливых и беспомощных мужей.
Она резко ответила:
– Хорошо жить в таком доме, как мой, где подобное можно не воображать!
Ман слегка оробел. Саида-бай, которая к тому времени уже прониклась к нему теплыми чувствами и знала, что он просто сболтнул первое, что пришло на ум, попыталась его развеселить:
– А почему Даг-сахиб расстроился? Быть может, он предпочел бы появиться на свет в результате непорочного зачатия?
– Да уж, – ответил Ман. – Мне иногда кажется, что без отца мне жилось бы куда лучше.
– Неужели? – переспросила Саида-бай, не ожидавшая такого поворота.
– Ну да! Что бы я ни делал, отец всегда смотрит на меня с презрением. Когда я открыл магазин тканей в Варанаси, он заявил, что это глупая затея и ничего у меня не выйдет. Теперь, когда я преуспел, он хочет, чтобы я сидел там целыми днями и света белого не видел. Зачем?!
Саида-бай промолчала.
– И зачем, скажи на милость, мне жениться? – продолжал Ман, раскинув руки в стороны и гладя Саиду по щеке. – Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем?
– Чтобы я могла петь на твоей свадьбе, конечно, – с улыбкой ответила Саида-бай. – И на днях рождения твоих детей. И на мунданах[247]. И на свадьбах, конечно. – Она умолкла. – Хотя нет, до этого я не доживу. Знаешь, порой я диву даюсь: что ты увидел в такой старухе, как я?
Ман не на шутку разозлился и даже повысил голос:
– Не говори так! Ты нарочно меня злишь? Я никого и никогда так не любил, как тебя! Та девушка из Варанаси, с которой я встречался под бдительным присмотром родни, совершенно мне безразлична! А все думают, что я должен на ней жениться, потому что так решили мои родители.
Саида-бай повернулась к нему и спрятала лицо у него на груди.
– Ты действительно должен жениться! Родителей надо уважать.
– Она мне ни капли не нравится! – сердито ответил Ман.
– Стерпится – слюбится, – отозвалась Саида.
– И к тому же, если я женюсь, мне нельзя будет видеться с тобой!
– Хмм?.. – протянула Саида-бай особым тоном: не спрашивая, а, скорее, кладя конец разговору.
