Рикша покатил по ухабистой дороге, что вела от Салимпура в родную деревню Рашида, Дебарию. Вечерело, и со всех сторон неслось птичье пение. На теплом вечернем ветру шелестели ветви нима. В тени нескольких тиковых деревьев с широкими листьями Ман увидел осла, у которого были связаны две ноги, – бедное животное с трудом ковыляло по дороге. На каждой водопропускной трубе сидели мальчишки, провожавшие рикшу громкими криками. Никакого движения на дороге не было, если не считать нескольких запряженных волами телег, возвращавшихся с полей, да погонявших скот пастушков.
Сойдя с поезда, Ман переоделся в оранжевую курту – прежняя насквозь промокла от пота – и теперь даже в сумерках представлял собой поистине красочное зрелище. То и дело с Рашидом здоровались встречные прохожие или фермеры на телегах.
– Как сам?
– Хорошо. А вы как? Нормально?
– Нормально.
– Как урожай?
– Да что-то не очень. Вернулся из Брахмпура?
– Вернулся, да.
– Надолго?
– На месяцок.
В ходе этого короткого обмена приветствиями люди почти не смотрели на Рашида – они не могли оторвать глаз от Мана.
Совершенно чистое небо на западе было розовым, дымчатым и неподвижным. По обе стороны дороги до самого горизонта тянулись поля. Ман вновь стал думать о Саиде-бай и осознал, что не сможет прожить без нее целый месяц. Это просто немыслимо.
Да и вообще, что он делает в этом идиотском месте, вдали от цивилизации, среди дремучих крестьян, неграмотных и не видевших электричества, которых хлебом не корми – дай поглазеть на незнакомца?
Повозка резко дернулась: Ман и Рашид вместе с багажом едва не вылетели на дорогу.
– Зачем ты это сделал?! – рявкнул Рашид.
– Арэ, бхай, так ведь дорога вся в ямах! Я не пантера, в темноте не вижу, – огрызнулся рикша-валла.
Вскоре они повернули с дороги на еще более разбитую тропу, что вела к деревне. В сезон дождей здесь наверняка было не проехать и деревня оказывалась в буквальном смысле отрезана от остального мира. Рикша-валла из последних сил удерживал равновесие, но через некоторое время он не вытерпел и попросил своих пассажиров идти пешком.
– За такое надо три рупии с вас взять, а не две, – сказал он.
– Получишь ровно одну рупию и восемь анн, – тихо ответил ему Рашид. – Ну, поехали.
К дому Рашида – точнее, к отцовскому дому, как он его называл, – подъезжали в полной темноте. То было довольно большое одноэтажное здание с белеными кирпичными стенами. На крыше горела керосиновая лампа: там сидел отец Рашида. Заслышав скрип велорикши на дороге и увидев фонарь в руках Мана, он крикнул:
– Кто едет?
– Рашид, абба-джан.
– Вот и славно. Мы тебя ждем.
– У вас все хорошо?
– Да так себе. Урожай небогатый. Ладно, я спускаюсь. Ты не один, что ли?
Ман потрясенно слушал его беззубое стариковское шамканье. Так может звучать скорее голос деда, нежели отца.
Отец Рашида спустился, держа в руках две зажженные керосиновые лампы, а во рту – пару панов. Сына он встретил не слишком радушно. Они присели втроем на чарпой[334], стоявший под старым раскидистым нимом.
– Это Ман Капур, абба-джан, – сказал Рашид.
Его отец кивнул и обратился к Ману:
– Вы к нам в гости? Или вы чиновник какой, по делу приехали?
Ман улыбнулся:
– Просто в гости. Ваш сын дает мне уроки урду в Брахмпуре. Надеюсь, он и в Дебарии меня не бросит.
В свете ламп он заметил, что во рту у отца Рашида не хватает зубов – на их месте чернеют дыры. Вот почему он так странно говорил, шамкая и проглатывая согласные. Заодно это придавало ему несколько зловещий вид, пусть он и пытался оказать гостю радушный прием.
Тем временем из темноты к ним вышел еще один человек. Его представили Ману, и он сел на вторую плетеную кровать перед домом. То был парень лет двадцати – то есть младше Рашида, – но Рашиду он приходился дядей, а его отцу – младшим братом. Парень оказался на редкость болтлив и самодоволен.
Слуга вынес им по стаканчику шербета.
– Вы с дороги, – сказал отец Рашида. – Помойте руки, прополощите рот и пейте шербет.
Ман спросил:
– А где можно?..
– Ах да! Отлить можно за хлевом. Ты же об этом?
– Да-да, – ответил Ман и, схватив покрепче фонарь, пошел за сарай. Там он тут же наступил в коровью лепешку. Где-то рядом, услышав его шаги, громко замычал вол.
Когда Ман вернулся, Рашид полил ему на руки из медного чайника. Жарким летним вечером вода была чудесно прохладной – и шербет тоже.
Потом сразу подали ужин: мясные блюда, толстые пшеничные роти. Ели опять при свете керосиновых ламп и звезд, а вокруг жужжали насекомые. Все сосредоточенно жевали, и разговор не клеился.
– Что это? Голубиное мясо? – спросил Ман.
– Да. У нас своя голубятня – вернее, у моего дедушки. – Рашид ткнул пальцем куда-то в темноту. – А где, кстати, дед? – спросил он отца.
– Опять ушел патрулировать улицы, – последовал ответ, – и заодно с Вилайятом-сахибом поболтать. Небось уговаривает его перейти обратно в ислам.
Все засмеялись, кроме Мана, который понятия не имел, о ком идет речь. Он откусил свой шами-кебаб и вдруг почувствовал себя потерянным и несчастным.
– К ночному намазу должен вернуться, – сказал Рашид. Ему хотелось поскорей познакомить Мана с дедом.
