Тон Кабира показался ей слегка насмешливым. Она взглянула ему в лицо, затем отвернулась. Молча.
– Давай пройдемся, – предложил Кабир. – Так мы хотя бы чем-то займем ноги, пока будем молчать.
– Хорошо, – сказала Лата, качая головой.
Они отправились по тропинке, которая вела от актового зала в центр кампуса – к жакарандовой роще и крикетному полю.
– Неужели я не заслуживаю даже ответа? – спросил Кабир.
– Это я повела себя неправильно, – наконец произнесла Лата.
Ее слова моментально охладили пыл Кабира. Он изумленно взглянул на Лату, и та продолжала:
– Ты, конечно, прав. Во всем. Я повела себя неправильно, неразумно и так далее. Мы не можем быть вместе – но не только из-за учебы, карьеры и прочих практических соображений.
– А почему еще?
– Из-за моей семьи, – ответила Лата. – Как бы они ни раздражали и ни ограничивали меня, я не могу ими пренебречь. Сейчас я это понимаю. Столько всего произошло. Я не могу предать маму…
Лата замешкалась, понимая, как ее слова подействуют на Кабира, но все же решила, что должна объясниться. Сейчас или никогда.
– Я вижу, как она переживает из-за всего… Это ее убьет.
– «Это»! – воскликнул он. – Ты имеешь в виду нас?
– Кабир, у тебя есть знакомые, которые счастливо живут в смешанном браке? – спросила Лата. Стоило этим словам сорваться с ее губ, как она сразу поняла, что перегнула палку. Кабир никогда всерьез не заговаривал о браке – да, сейчас он хотел быть с Латой, но о создании семьи речь пока не заходила. Быть может, именно это он имел в виду, когда просил ее подождать годик-другой – когда рассказывал о своих планах на учебу, службу, Кембридж… Однако слово «брак» его ничуть не смутило.
– А ты знаешь тех, у кого ничего не вышло?
– Среди моих знакомых таких семей вообще нет, – сказала Лата.
– Несмешанные браки тоже не всегда счастливые.
– Да, Кабир. Мне рассказали… – проговорила Лата с такой болью и сочувствием в голосе, что Кабир сразу понял: она имеет в виду его мать.
Он осекся, потом спросил:
– Это тоже имеет какое-то отношение к твоему решению?
– Не могу сказать… Не знаю… Но мою мать, уверена, это пугает.
– То есть ты считаешь, моя наследственность и моя религия имеют решающее значение, а твои чувства ко мне – нет.
– Зачем ты передергиваешь, Кабир?! – вскричала Лата. – Я вовсе так не считаю!
– Но действуешь именно исходя из этих соображений.
Лата не смогла ответить.
– Неужели ты больше ничего ко мне не чувствуешь? – спросил Кабир.
– Чувствую, еще как…
– Тогда почему ты не писала? Почему не разговариваешь со мной…
– Вот поэтому!.. – Лата окончательно растерялась.
– Ты всегда будешь любить меня? Потому что я точно буду…
– Ох, прекрати, умоляю, Кабир! Это невыносимо! – закричала она. Пора уже прямо сказать ему, что она пытается убедить его (и в равной степени саму себя), что их чувства ничего не значат.
Однако Кабир не позволил ей это сделать.
– Объясни, почему мы не можем видеться? – настаивал он.
– Видеться? Кабир, дело не в этом! К чему приведут наши встречи?
– А они должны к чему-то привести? Разве нельзя просто проводить время вместе? – Помолчав, он добавил: – Ты «сомневаешься в моих намерениях»?
Сквозь пелену отчаяния Лата вспомнила их с Кабиром поцелуи. Эта память всколыхнула в ней такие сильные чувства, что она и в собственных намерениях готова была усомниться.
– Нет, – уже тише ответила она, – но от этих встреч мы будем только страдать.
Лата осознала, что вопросы Кабира заставляют ее саму задаваться уже другими вопросами, а те вызывают новые вопросы, и в голове рождается не ответ, а огромный клубок спутанных мыслей. Сердце ее тянулось к Кабиру, однако разум подсказывал, что пора положить всему конец. Лата хотела признаться, что переписывается с другим, но не могла заставить себя причинить Кабиру такую боль.
Они проходили мимо лестницы под окнами экзаменационного зала. Кабир взглянул на ступени и нахмурился. Свет уже померк, деревья и скамейки отбрасывали на траву длинные тени.
– Что же нам делать? – спросил он, пытаясь решительно стиснуть зубы.
– Не знаю. Сейчас мы вынуждены проводить время вместе, по крайней мере на сцене. Еще месяц. Мы сами загнали себя в эту ловушку.
– Неужели ты не можешь подождать хотя бы год? – воскликнул Кабир, внезапно поддавшись отчаянию.
– А что изменится? – обреченно спросила Лата и ушла с тропинки, прочь от него.
Думать не хотелось – на это уже не хватало сил. Лата была опустошена эмоционально и изнурена заботой о ребенке, учебой, репетициями. Она села на скамейку и опустила голову на руки. Сил не было даже на слезы.
На этой же скамейке под огненным деревом она сидела после экзамена. Кабир не знал, что и думать. Должен ли он снова ее утешить? Осознает ли она вообще, где сидит? Вид у нее был такой подавленный, что хотелось одного: обнять ее и успокоить. Казалось, она вот-вот расплачется.
