– Шармаджи, я отдавал силы не столько какой-либо партии, сколько своей стране. Если Конгресс растоптал собственные идеалы и вынудил многих преданных ему людей уйти… – Он не закончил фразу. – Во всяком случае, я не вижу особой опасности в том, что Пандитджи выйдет из партии.
– Не видите? – спросил Шарма.
Перед ним лежали два письма. Он взял то, которое было длиннее, и протянул Махешу Капуру, постучав пальцем по двум последним абзацам. Махеш Капур медленно прочитал письмо, не отрываясь от него, пока не закончил. Это было одно из посланий Неру главным министрам штатов, которые он отправлял каждые две недели. Оно было датировано первым августа – спустя два дня после того, как друг Неру Кидвай, разорвав свое заявление о выходе из партии, написал новое. В конце письма, освещавшего весь диапазон международных и внутренних событий, Неру писал:
24. Пресса в последнее время уделяет большое внимание увольнениям из Кабинета министров Индии. Признаюсь, это меня очень беспокоило, потому что двое уволившихся были ценными работниками, полностью соответствовавшими занимаемым ими постам. У нас с ними не было никаких расхождений во взглядах на политику правительства, проблемы возникли в связи с деятельностью ИНК. Я не буду здесь останавливаться на этом вопросе, – вскоре вы, вероятно, прочтете сообщения в прессе, разъясняющие создавшееся положение. К правительству они имеют лишь косвенное отношение и будут посвящены главным образом будущему партии Конгресс. Это касается не только членов партии, но и каждого индийца, ибо Конгресс играл до сих пор большую роль в жизни страны.
25. В понедельник 6 августа откроется очередное заседание парламента, последнее перед выборами. Оно должно рассмотреть много проблем; некоторые из них очень важны и должны быть разрешены в ходе заседания. Не исключено, что оно продлится месяца два.
Поскольку через неделю после написания этого письма Неру вышел из состава Рабочего комитета Конгресса и Центральной избирательной комиссии, Махеш Капур понимал, почему оно наводило Шарму на мысль, что это лишь первый шаг премьер-министра к полному разрыву с партией. Фраза «Конгресс играл до сих пор большую роль в жизни страны» звучала до зловещего вяло.
Шарма снял шапочку и посмотрел на Махеша Капура. Не дождавшись от него никакого комментария, он сказал:
– Члены Конгресса из Уттар-Прадеш собираются уговорить Неру отозвать его заявления или, по крайней мере, убедить Неру и Тандона прийти к какому-либо компромиссу. Я сам готов поехать в Дели и хочу взять вас с собой.
– Сожалею, Шармаджи, – ответил Махеш Капур с ноткой раздражения в голосе. Шарма был известным миротворцем, но он мог бы понять, что бесполезно уговаривать Капура, ныне перешедшего в оппозицию, совершить столь нелогичный поступок. – Сочувствую, но не могу вам помочь. Пандитджи уважает вас и прислушается к вашим словам. Я же, подобно Кидваю, Крипалани и прочим политикам, покинувшим Конгресс, надеюсь, что Неру присоединится к нам. Вы заметили, что мы во многом идеалисты. Возможно, наступило время, когда политика должна опираться на убеждения и идеалы, а не на умение манипулировать партийной машиной.
Шарма едва заметно кивал. Из дома вышел прислужник с каким-то сообщением, но главный министр жестом прогнал его. С минуту он сидел, задумчиво подперев подбородок руками, затем заговорил в своей чуть гнусавой манере, действовавшей на слушателей чрезвычайно убедительно:
