Если бы госпожа Рупа Мера знала правду о беременности и выкидыше Минакши, от ее сочувствия не осталось бы и следа. Минакши была до смерти напугана тем, что отцом ребенка мог быть не Арун, и к тому же боялась, что вторая беременность испортит ее фигуру и помешает светским развлечениям. Чудотворец доктор Ивенс отказался что-либо делать, и она обратилась за советом к ближайшим подругам-«авантюристкам», заручившись их обещанием держать это в секрете. Она была уверена, что Арун, узнав о ее попытке избавиться от ребенка, будет так же разъярен, как и в том случае, когда она сбыла с рук одну из медалей его отца.
Как жаль, думала она, что у нее не произошло выкидыша ни при краже драгоценностей, ни при испугавшем ее внезапном появлении волкодавов Кханделвала.
Она довела себя до изнеможения абортивными средствами, попытками следовать противоречивым советам, тревогой и мучительной гимнастикой, пока однажды ее чаяния не сбылись и выкидыш не состоялся. Она сразу позвонила Билли, дрожащим голосом сообщила ему об этом и в ответ на его обеспокоенный вопрос о ее самочувствии сказала, что с ней все в порядке. Это произошло внезапно и безболезненно, хотя, конечно, ей было немного страшно и неприятно. Билли выразил ей сочувствие.
Арун, со своей стороны, был необыкновенно нежен с ней и заботлив, и она почувствовала, что во всей этой злосчастной истории все же есть что-то неплохое.
Если бы все желания сразу же исполнялись, госпожа Рупа Мера ехала бы сейчас Калькуттским почтовым поездом, чтобы обстоятельно расспросить всех и в самой Калькутте, и в Прагапуре о том, что они делают, думают, планируют и предполагают. Но, помимо нежелания тратиться на поездку, ее удерживали в Брахмпуре и более важные дела. Во-первых, Ума была еще совсем мала и требовала бабушкиного присмотра. В то время как Минакши то выступала в отношении Апарны как собственница, то забывала о ней, болталась по городу и встречалась с друзьями, а дочку с легким сердцем сплавляла свекрови, словно та была еще одна айя, Савита более естественно и человечно делила заботы о малышке с матерью и госпожой Капур, когда та приходила.
Во-вторых, мало было драматизма в письме Аруна, так именно в этот вечер в университете ставили «Двенадцатую ночь». Представление должно было состояться в конференц-зале сразу после официальной церемонии в честь очередной годовщины университета и последующего чая; в нем участвовали ее Лата и Малати, которая была ей все равно как дочь (в последнее время госпожа Рупа Мера благоволила к Малати и рассматривала ее как Латину дуэнью, а не потворщицу во всяких безобразиях). Этот К. тоже был занят в спектакле, но хоть репетициям, слава богу, пришел конец, а в связи с каникулами на период Дуссеры, наступавшими через пару дней, вероятность случайной встречи в университетском кампусе была небольшой. Тем не менее Рупа Мера чувствовала, что должна оставаться в Брахмпуре – на всякий случай. Только во время коротких рождественских каникул, когда вся семья – Пран, Савита, Лата, Малышка-леди и она сама, глава семьи, – поедет в Калькутту, она сможет оставить свой наблюдательный пост.
Конференц-зал был набит студентами, выпускниками, преподавателями, родителями и прочими родственниками с небольшим вкраплением представителей брахмпурского общества, в том числе несколькими адвокатами по литературным делам и судьями. Среди зрителей были господин и госпожа Навроджи, поэт Макхиджани и грохочущая госпожа Суприйя Джоши; Хему Таджи сопровождала стайка хихикающих девочек, в основном ее подопечных. Почтил общество своим присутствием и профессор Мишра с супругой. Разумеется, здесь находились также Пран (который никак не мог пропустить спектакль, благо чувствовал себя намного лучше), Савита (оставившая Уму на попечение айи), Ман, Бхаскар, доктор Кишен Чанд Сет и Парвати.
Госпожа Рупа Мера была крайне возбуждена. Вот занавес пошел вверх, публика сразу смолкла, и под аккомпанемент лютни, которая звучала скорее как ситар, герцог начал спектакль словами: «Любовь питают музыкой; играйте…»[143]
Вскоре пьеса совершенно околдовала ее. В ней – точнее, в первой ее половине – и впрямь не было ничего особенно криминального, кроме отдельных невразумительных неприличных намеков и некоторого фиглярства. Когда на сцене появилась Лата, Рупа Мера с трудом могла поверить, что это ее дочь.
Грудь ее переполняла гордость, на глаза навернулись слезы. А Пран и Савита сидели по бокам от нее как ни в чем не бывало!
– Лата! Смотрите, Лата! – зашептала она им.
– Ну да, ма, – сказала Савита. А Пран только кивнул.
Когда Оливия, влюбившаяся в Виолу, произнесла:
госпожа Рупа Мера печально кивнула, взглянув философски на все, что было в ее жизни. «Как верно!» – подумала она, даруя Шекспиру почетное индийское гражданство.
Малати очаровала публику. При словах сэра Тоби:
