Я проснулся, чувствуя себя обессиленным, как выжатый лимон, дышать было тяжело.
Пять утра, в квартире пусто и тихо. Десять недель ежеутренних подъемов в четыре тридцать утра сделали свое дело – я проснулся без будильника и заснуть уже не мог.
Я подумал было, не отправиться ли на десятимильную пробежку, но в тренировочном лагере я так много бегал, что теперь мог не заботиться о соблюдении своего привычного ритуала. На меня нахлынуло болезненное осознание: теперь есть много вещей, о которых можно не беспокоиться.
«Ты плывешь по течению».
– Я должен, – сказал я, глядя в потолок. – Я просто пропущу один год в университете, только и всего.
Пытаясь выбросить из головы приснившийся кошмар, я сел за обеденный стол с чашкой кофе в руках и недописанным стихотворением, посвященным объекту страсти.
«Закончи стихотворение, – прошептал профессор Ондивьюж. – Ради себя самого. Вложи свое сердце в каждую строку и поставь свою подпись внизу страницы».
Профессор был прав. Нужно закончить стихотворение и убрать в ящик, туда, где хранятся все остальные мои стихи. Закончить и забыть. Забыть ее. Отем не моя, и не важно, что я там себе нафантазировал в тренировочном лагере. Чем дольше я играю в эту игру, выдавая себя за другого человека, тем больше вероятность того, что Отем пострадает.
Открылась и с грохотом закрылась входная дверь, так что я вздрогнул и прочертил ручкой случайную линию в тетради.
«Слишком поздно».
– Господи Иисусе, старик, – сказал я. – Ты меня напугал чуть ли не до смерти.
Коннор швырнул ключи на столик, упер руки в бока и уставился на меня. Одежда на нем была мятая, сам он небрит, и я еще никогда не видел у него такого злого и мрачного взгляда.
Я отложил ручку.
– Что?
– Что? – насмешливо переспросил Коннор. – Да, Уэс, что? Какого черта?
– Ты это о чем?
– О тех письмах.
– А что с ними не так?
– Не прикидывайся дурачком. Ты прекрасно понял, что я имею в виду. Я сказал тебе писать про погоду и новости и говорить Отем, что я по ней скучаю.
– Я так и делал, – проговорил я. Во рту разом пересохло. – Я писал обо всем этом и делал это красиво. Я сделал именно то, о чем ты меня просил.
«Не морочь мне голову, Эйнштейн! – рявкнул на меня сержант. – Я тебя насквозь вижу!»
Коннор покачал головой, крепко сжал губы.
– Старик, что случилось?
– Ой, ничего особенного, – ответил он, зло улыбаясь. – Все отлично. Моя девушка в меня влюблена.
Я скрестил руки на груди, как будто это помогло бы унять занывшее от боли сердце. Я этого ожидал, трудился, не покладая рук, чтобы это случилось. И все же реальность ударила меня больнее, чем я ожидал.
«Пусть они будут счастливы. Только это важно».
– Ну, это ведь хорошо, правда? – проговорил я, кашлянув. – Разве не этого ты хотел?
– Ага, – ответил Коннор напряженным голосом, однако в его глазах плескалась боль.
– Тогда в чем проблема?
– Проблема в моей душе.
– Что?
– Отем сказала, что любит мою душу. Вот только моя душа… мне не принадлежит – проговорил Коннор с горечью. Он указал на меня пальцем. – Моя душа – это ты.
Я захлопал глазами. Эти слова, произнесенные тихим голосом, лишили меня дара речи, а потом меня словно обняли теплые руки.
«Она любит меня».
– Коннор…
– Она влюблена в «слова моего сердца». Это не я, старик, это ты.
– Нет, – возразил я, качая головой. – Она любит не только слова. Ей нравится, как ты ее смешишь, как ты о ней заботишься…
– Ага, я ее смешу, – проговорил Коннор. – Наверное, так и есть. Именно поэтому она вчера вечером лежала со мной в постели и со слезами на глазах говорила, что влюбилась в меня, потому что я ее «смешу».
Он подошел к холодильнику и вытащил с полки бутылку пива. В пять часов утра.
«Эгоистичный засранец, ты перешел черту, слишком много сказал в тех письмах и все испортил…»
