Хихикаю, делая шаг в морозный воздух. Свет из дверей госпиталя падает в спину, и передо мной вытягивается длинная и угрожающая тень. Слышу, как подъезжает, завывая, скорая помощь к дверям приемного, как везут по пандусу каталку, и представляю себе, как сигналит пейджер у Руби. Быстро удаляюсь в темноту ночи.
Всю прошлую неделю ничего не писал, потому что ничего не делал. По крайней мере, ничего, заслуживающего упоминания. Первые несколько дней я провел в кровати: просыпался ближе к полудню, расслаблялся, восстанавливал душевное спокойствие, предаваясь уборке в квартире. Даже выстирал вещи Флоры и Руби. Сходил в химчистку и вернул свой гардероб, который после долгой разлуки показался мне почти незнакомым.
Навестил маму, которая закричала мне на станции с противоположной платформы, что я ужасно выгляжу. Другие пассажиры поглядели на меня при этом со смесью согласия и сочувствия. Проведал бабушку с дедом. Пока я забочусь о чьих-то родных, другие врачи в другой части страны присматривают за моими. Пару недель назад у бабушки был сердечный приступ. Мама мне позвонила, но я получил сообщение лишь несколько дней спустя. Сестра отправила бабушке цветы и подписала карточку моим именем – наверняка она будет мне это вспоминать еще много лет. Сейчас у бабушки все в порядке, она уже дома и должна отдыхать и восстанавливаться, но вместо этого наготовила столько еды, что хватит накормить небольшое королевство.
– Дорогой, мы тобой так гордимся! – говорит она, поправляя мне воротничок. – Только посмотри на него, Джимми, он теперь настоящий доктор! Кто бы мог подумать. Наш Макс! – с этими словами бабушка, широко улыбаясь, подводит меня к деду. Он разрывается между желанием похвалить меня за мои достижения и досмотреть футбольный матч по телевизору.
– Ты молодец, мальчик, – говорит дед, кивая.
Всю свою жизнь он тяжко трудился. Бросил школу в 14 лет, начал работать механиком и пробился с самых низов в руководство компании. В отличие от него я жил в холе и неге и теперь не собираюсь разбивать его иллюзии, сообщая правду о моих сомнениях относительно выбора профессии. Я ничего не рассказываю бабушке с дедом про свои страхи, одиночество, усталость и вечный голод. Не говорю про ситуации, когда понятия не имел, что делать, и про то, как люди рядом со мной умирали или кричали от боли. Вместо этого развлекаю их историями о спасении жизней, о том, как трудна, но благородна моя профессия и как люди потом нам благодарны. Они кивают и улыбаются в ответ, распираемые гордостью, и поначалу я чувствую себя обманщиком. Но через пару дней, проведенных с ними, постепенно начинаю сам верить в свои слова.
Возвращаюсь на работу, вроде как отдохнув и набравшись сил.
– Какого черта ты делаешь?! – рявкает на меня мистер Баттеруорт через 2 минуты после начала обхода.
С грохотом валюсь с небес обратно на землю.
– Ну… записываю ваши назначения в карту, – отвечаю ему.
– Ты мне дорогу загородил, – говорит он, проталкиваясь мимо и даже не глядя мне в лицо.
Надин, девушка, которую он только что осмотрел, натягивает одеяло до подбородка и у него за спиной строит гримасу. Подавив смешок, смотрю, как он переходит к следующей койке.
– Скорей, – торопит Старая Кошелка, и мы с Суприей бросаемся за ними.
Ненавижу, когда обход проводит мистер Баттеруорт. Все на грани нервного срыва. Даже медсестры на посту отвлекаются от свежего номера «
– Где у этого снимок брюшной полости? – спрашивает он, когда мы с Суприей их догоняем.
Мы начинаем рыться на тележке. Я вообще не помню ни этого пациента, ни чем он болен, не говоря уже о том, был ли заказан и сделан снимок. Мистер Баттеруорт разворачивается и сам копается в содержимом тележки, злобно фыркая и отдуваясь. Сегодня он в особенно плохом настроении. Я торопливо дописываю назначения в карточке предыдущей пациентки, но тут он выхватывает ее у меня, решив, что это карта парня на койке. Я пытаюсь ему объяснить, но он не слушает.
– Да это даже не его карта! – взрывается он через пару секунд и пихает мне ее назад.
Я роняю карту, она с громким стуком падает на пол, переворачивается, и все содержимое разлетается по полу. Бумажки скользят в разные стороны, медленно оседая по всему отделению, словно рассыпавшиеся осколки небольшой бомбы. Мистер Баттеруорт опять разворачивается и раздергивает шторы вокруг следующей кровати.
– Макс! – шипит на меня Суприя.
– Я не виноват! – огрызаюсь в ответ.
Я сажусь на корточки и начинаю подбирать бумаги, возвращая их под обложку; мне помогают медсестра и пациент, возвращающийся из туалета. Чувствую, как лицо у меня краснеет, а глаза начинает пощипывать. С начала первого рабочего дня прошло 25 минут.
Несусь в отделение радиологии, чтобы предпринять почти безнадежную попытку договориться о снимке. После вчерашнего унижения на обходе я не собираюсь давать мистеру Баттеруорту повод для новых, уже справедливых, обвинений.
В госпитальном буфете натыкаюсь на доктора Палаши.
