Снова киваю головой. Это одна из сторон, которая мне не нравится в нашей работе – медленное, незаметное ожесточение сердца. Проникновение в него цинизма и равнодушия. Поначалу меня тревожило, что я слишком переживаю из-за смерти пациентов. Теперь тревожит, что я переживаю недостаточно.
Сегодня мы с Флорой идем за покупками. Мне ничего не надо, но это не мешает скупать все подряд. Зато на целый день я забываю о работе. Потом, когда мы стоим на светофоре, чтобы перейти дорогу, вместе с зеленым светом срабатывает звуковой сигнал, и оба мы инстинктивно тянемся к своим пейджерам, прежде чем осознаем, что у нас выходной.
– На что жалуетесь? – спрашиваю я.
Мэтью примерно моего возраста, со спутанными темными волосами и легкой небритостью на лице. Порой он ведет себя немного странно, но в целом очень вежлив и обходителен. Сейчас он сидит с сигаретой в телевизионной комнате и беседует с другими пациентами.
– Мне одиноко, – отвечает он.
Вообще, когда меня вызывают к больному, и я спрашиваю, на что он жалуется, то ожидаю получить (помоги, боже!) более-менее однозначный ответ. Если ответ не совсем однозначный, я назначаю анализы и снимки, то есть хотя бы начинаю разбираться с проблемой. Мэтью положили в больницу, потому что у него развился диабет от лекарств, которыми лечат его шизофрению. Состояние удалось быстро стабилизировать, и теперь он дожидался, когда освободится койка в психиатрии. Однако сестры стали замечать, что он сам на себя не похож, и забеспокоились: Мэтью держался отстраненно, подолгу лежал в кровати, а посреди ночи мог вдруг разрыдаться. Я все-таки надеялся, что его проблема медицинского характера, например, расстройство желудка. Выписываем таблетки, начинаем лечение, все улыбаются, клиент счастлив. Но оказывается, ему одиноко.
Я понимаю, что он чувствует. И не только потому, что Руби в отъезде; в любом случае, у нее теперь есть Любимчик Домохозяек. Просто у меня уже давным-давно нет ни сил, ни времени общаться с людьми. Такое ощущение, что жизнь проходит мимо. Временами мне тоже одиноко. Правда, меня отчасти утешает факт, что одиночество испытывают все вокруг.
У Мэтью нет друзей. Я перебираю кое-какие варианты, которые он мог бы попробовать после выписки: разные клубы и группы. Но он лишь качает головой. Мэтью не глуп: он знает, чем занимаются другие в его возрасте. Знает, что они не слышат голосов и им не колют тяжелые лекарства, подавляющие психоз. То, что ему нужно, я выписать не могу. Не могу предоставить ему готовую компанию друзей, которые примут его таким, какой он есть: молодым парнем, который играет в футбол, смотрит «
– А как насчет других пациентов из нашего психиатрического отделения? Подружились вы с кем-нибудь? – спрашиваю я.
– Там нет никого моего возраста, да и симптомы у них другие, – отвечает он. И добавляет, понизив голос:
– Они же все сумасшедшие!
И правда: почему они должны стать друзьями, если единственное, что их объединяет, это психическое нездоровье?
– А вы будете моим другом? – вдруг обращается он ко мне.
Кажется, такой вопрос мне еще никогда не задавали. Я и хотел бы ответить «да», но это будет с моей стороны не только непрофессионализмом, но и ложью. Мы не можем быть друзьями, потому что я – его доктор. Отношения пациента и врача строятся на том, что врач сохраняет отстраненность.
Мэтью заранее знает, что я ему отвечу; прежде чем я нахожу нужные слова, он вздыхает и переводит взгляд в окно.
– Больше всего мне хочется быть нормальным, – шепчет он.
И я с трудом сдерживаюсь, чтобы не сказать ему, что чувствовать себя одиноким – совершенно нормально.
Руби вернулась! Загорелая до черноты, поздоровевшая, с кучей кубинских сувениров. Я тронут тем, что она обо мне не забыла: со дна чемодана она вытаскивает большую коробку сигар. Вообще, я не курю сигары, но счастлив получить подарок.
– Как думаешь, ему понравится? – улыбается она.
– Кому? – переспрашиваю с глупым лицом, прежде чем понимаю, что речь о Любимчике Домохозяек, о ком же еще!
Я-то надеялся, что она утешится с каким-нибудь молоденьким кубинцем, но не тут-то было.
– Я ужасно по нему скучала весь отпуск. Постоянно думала о нем, – начинает она.
– Ты уже позвонила ему сказать, что вернулась? – спрашиваю ее, гадая, продолжаются их отношения или нет.
– Ой нет, он не любит, когда его беспокоят после пяти. Если надо, он сам мне звонит. По вечерам он очень занят, его нельзя отрывать. У него мама болеет, и ему приходится ей помогать, ну и все в таком духе, – объясняет Руби.
