Она пришла ко мне в отделение, потому что – по ее словам – должна была сделать «личный» звонок. Я предположил, что она собирается заказать себе белье или что-то в этом роде. Стараюсь не слушать, но узнав, что кого-то могут убить, решаю: это уж слишком.
– Она моя пациентка, и я действую в ее интересах, – продолжает Суприя.
Определенно, речь не о нижнем белье. Через пару мгновений она гневно бросает трубку. Зубы у нее стиснуты, щеки раскраснелись.
– Да что у тебя там происходит? – не выдерживаю я.
– Просто поступила одна пациентка, – нехотя начинает она, словно, если расскажет, сделает еще хуже. – У нее травма головы, так что мы ее оставили на ночь, чтобы понаблюдать. Легкое сотрясение, но уже все в порядке, и по правилам мне надо ее выписать.
– И? – говорю я, все еще недоумевая, что тут такого.
– Я звонила в полицию, но они сказали, что ничего не смогут сделать, если она не подаст официальное заявление, – объясняет Суприя.
– На кого? – не понимаю я.
– На мужа. Она вся в синяках от побоев. Он тушит ей о руки сигареты. В прошлом году сломал палец. Если так пойдет дальше, он ее убьет. Просто не представляю, что делать, – говорит она, вся напрягшись.
– Так почему она не обратится в полицию?
– Не знаю. Боится. Говорит, что любит его, что он не всегда такой. Понимаешь, если бы у меня было хоть чуть-чуть больше времени, я смогла бы ее убедить. Не может быть, чтобы ничего нельзя было сделать.
С медицинской точки зрения пациентку пора выписывать, и консультант уже дал соответствующее распоряжение. Полиция не станет вмешиваться до тех пор, пока женщина сама не подаст заявление, а она не хочет. Я вижу, как переживает Суприя, хотя и старается держать себя в руках.
– Я просто не могу выписать ее, ведь она вернется обратно к нему. Что если в следующий раз ей повезет меньше? Что если… – она замолкает.
Это распространенная проблема в медицине. Теоретически тут все ясно. Но на практике болезнь и здоровье пересекаются с множеством других обстоятельств. Домашнее насилие – не медицинская проблема. А травма головы – да. Все это ужасно неправильно. Ты словно подлатываешь раненого солдата, чтобы он вернулся на войну, но положить конец самой войне никак не можешь, или, в случае Суприи, выписываешь женщину, которую муж наверняка снова будет избивать.
Я сижу в лекционном зале и слушаю, как распинается оратор. На экране мелькают улыбающиеся лица, радостно взирающие на меня. Под ними ключевые фразы цветным шрифтом. Мужчина, стоящий передо мной, объясняет, почему в следующем году в нашей больнице сократится количество персонала. И улыбается. Это, утверждает он, принесет огромную пользу пациентам и улучшит качество предоставляемых услуг.
Сегодня утром всех интернов созвали в лекционный зал на презентацию новой правительственной инициативы по модернизации Национальной службы здравоохранения. У меня слипаются глаза, хоть спички вставляй. Льюис дремлет рядом. Но, прислушавшись к содержанию презентации, я начинаю просыпаться. Лектор разливается на тему модернизированной и усовершенствованной карьерной структуры. Об упрощении процедур. Об ориентирах. Об уважении к выбору пациента. Но в действительности все это
Язык, который используется для обсуждения работы Национальной службы здравоохранения и внутри нее, как будто специально выдуман, чтобы маскировать реальную ситуацию. Пока народ бунтует против планового сокращения количества больниц, правительство горячо заверяет, что именно этого пациенты хотят. Медицинские учреждения будут закрываться с целью спасения человеческих жизней. Люди не лишаются работы – просто «процедуры упрощаются», а услуги «модернизируются»; драгоценная система бесплатного здравоохранения станет только лучше, если ее урезать. В нашу эпоху конкурентной борьбы очень важно уметь играть словами. Плохие вещи, если их переименовать, можно выдать за хорошие, а если повторять новые названия снова и снова, то, может, и другие в это поверят.
Передо мной не просто новоизобретенный язык, а новый способ смотреть на мир: счастливый мир улыбающихся лиц, радостно взирающих с экрана, пока Национальную службу здравоохранения разрушают, медленно, но верно.
Поздний вечер, я на дежурстве. Крейг, сидящий передо мной на койке, выглядит странно. И очень странно дышит. Я знаю, что рассуждаю сейчас не как врач, но в 3 часа ночи это позволительно, честное слово.
Меня вызвала сестра.
