Довлатов пишет, что сам он не собирается возвращаться. Ни при каких раскладах. Даже если Брежнева заменит Эдуард Лимонов. Тут отдадим должное политической прозорливости Довлатова. Но писатель понимает тех, кто тоскует, не нашел себя и даже собирается возвращаться. Нужно сказать, что заметки действительно весьма полемичны по отношению к эмигрантскому мейнстриму. Сказать подобное оказалось возможным лишь на страницах «бульварного журнала».
Но в первом номере «Петуха» обнаруживается еще один текст Довлатова. Или гипотетический текст Довлатова. На 48–53 страницах напечатан текст под жизнеутверждающей рубрикой «Секс в массы». Рассказ называется «Три часа в животном мире (репортаж из публичного дома с многочисленными отступлениями нравственного, физиологического и бытового характера)»[1]. Автором значится Михаил Бернович. Показательно, что фамилию Бернович мы находим в позднем рассказе Довлатова «Мы и гинеколог Буданицкий». Но текстологический анализ «Трех часов…» отложим на некоторое количество страниц.
Пришло время поговорить о таком деликатном вопросе, как эротика и секс в эмигрантской литературе. В первой части книги я сказал, что Довлатов – один из самых неэротичных русских писателей. В этом отношении он с удовольствием дал обойти себя многим собратьям по перу. Вырвавшись из застенков тоталитаризма, авторы ставили перед собой несколько благородных писательских задач. Первая – рассказать об этом самом тоталитаризме. Но здесь имелась сложность. Место главного разоблачителя было уже занято Солженицыным. «Архипелаг ГУЛАГ» перевели на все языки демократического мира, его автор получил Нобелевскую премию. Тема раскрыта, обсуждена и закрыта. К слову, о раскрутке Солженицына на Западе.
В 1974 году под скорый приезд нобелевского лауреата была издана пластинка «ГУЛАГ зонг», в которой наряду с арестантскими песнями были помещены «Очи черные», «Письмо матери» и почему-то туристская песня «А я еду за туманом…». Оригинальное сочетание блатняка и цыганских мотивов с темой тоталитаризма служило оживляющим фоном для строгого, скорбного слова Александра Исаевича.
Все это было частью крупной рекламной кампании, которая привела к тому, что фигура нобелевского изгнанника накрыла тенью других русских писателей.
Конечно, разоблачать никто не запрещал, но и особых поощрений правдорубам не предлагалось. Поэтому рождалась вторая задача. Она несколько сложнее по технике исполнения. Необходимо соединить обжигающую правду о тоталитаризме с горячим эротическим словом, которое также подвергалось репрессиям со стороны бесчеловечного, бесполого режима.
Надеюсь, что читатель догадался: слова «обжигающий» и «горячий» возвращают нас к «нобелевскому» роману Василия Аксёнова «Ожог». Сегодня роман Аксёнова прочно и честно забыт. В середине 1990-х, когда обаяние имени и судьбы еще действовало, предпринимались попытки объяснить, чем же хорош «Ожог». Сергей Кузнецов писал:
Едва ли не впервые в русской прозе грязь, грубость и злость повседневного языка с такой силой выплеснулась на печатные страницы. Но при этом каким-то чудом Аксёнов сумел соткать единое целое из непристойной брани, белых стихов, лирических монологов и невнятного бормотания.
Тут соглашусь со всем, кроме «чуда» и «удалось соткать». Понятно, что автор сдвинул самое верное, но и обидное определение в конец высказывания. Увы, но «невнятное бормотание» – единственное ощущение, остающееся после прочтения огромного тома. Аксёнов пошел на дерзкий и бессмысленный писательский эксперимент – расщепил героя на несколько персонажей. Тут есть скульптор, хирург, писатель, джазовый музыкант, секретный ученый. Они объединены родовым отчеством – Аполлинариевич. Отсылка к как бы покровителю искусства и врачевания. Персонажи – состоявшиеся профессионалы – вместе и порознь употребляют алкоголь, безудержно любят. Вот писатель Пантелей и его непростые отношения с прекрасной Алисой Фокусовой, супругой советского академика. При некотором усилии можно увидеть параллели межу Алисой и Майей, будущей женой писателя Аксёнова.
